Возрождение через боль

Сынмин уже почти добрался. Один пролет. Осталось всего один пролет. Рука на перилах дрожит, пальцы не сгибаются. Он тянет за собой своё тело, как будто оно стало чужим — тяжёлым, заторможенным, как будто кто-то замедлил его реальность. Шаг. Второй. Сердце бьётся в ушах, как гулкий барабан. Голова качается от боли, как марионетка на нитке. Он чувствует, как дрожат колени, как вены на висках пульсируют, будто сейчас лопнут. «Почти дошёл… Почти…» Нога дрогнула. Пустота. Сынмин не сразу понял, что происходит. Всё словно замедлилось — сначала он просто потерял равновесие, как будто кто-то взял и выдернул пол из-под ног. Он повис в воздухе. Сердце остановилось. А потом… БАХ! Первый удар — плечом о бетон. Боль молнией пронзила всё тело. Он даже не успел вскрикнуть. БАХ! Следом — спина. Хруст. Как будто кости внутри сжались и выстрелили болью в грудную клетку. Воздух вырвался из лёгких — беззвучно. БУХ! БАХ! ТУХ! Он летит вниз, каждое соприкосновение — как новая пытка. Нога с хрустом вывернулась, и Сынмин закричал, но сам не услышал своего голоса — крик потонул в собственном пульсе, в звоне в ушах. Мир кружится, лестница мажет по его телу, как по ступеням чужой карусели боли. Он пытается схватиться — за перила, за воздух, за себя самого — но руки скользят, пальцы не слушаются, ногти сдираются об камень. Стук. Грохот. Шум. Он падает лицом вперёд, боль пронзает скулу, кровь брызжет, и снова — темнота. Но не та, спокойная. Эта тьма — ослепляющая, не дающая покоя. Он ощущает, как его тело крутит, как будто кто-то мотает его вверх-вниз, снова и снова швыряя об ступени. Колени в крови. Спина горит. Он чувствует, как одежда рвётся. Как кожа стирается. Он в ловушке собственного падения. Время перестаёт быть реальным. Оно становится вечностью между ударами. «Хватит… Пожалуйста…» думает он, едва не теряя сознание, но новое столкновение с лестницей выдёргивает его обратно в реальность, в боль. Он даже не знает, сколько уже пролетов пролетел. Пять? Десять? Он просто катится, катится — вниз, дальше, всё глубже — будто сама жизнь его выбрасывает. СТУК. УДАР. ВСКРИК. БАХ. БАХ. БАХ. Слёзы текут по лицу, сливаясь с кровью. Щека содрана, губы дрожат. Он не знает, жив ли. Он не знает, человек ли он сейчас. Он — просто тело, выброшенное судьбой на бетон. Он чувствует, как начинает терять связь с реальностью. Всё вокруг плывёт, как в воде. Голоса в его голове — начинают звучать всё громче: «Ты бесполезный.» «Они тебя не любят.» «Ты опять всех подвёл.» «Из-за тебя тренировки под угрозой.» «Ты слабый. Жалкий. Никому не нужный.» «И никто даже не заметит, если ты исчезнешь.» Сынмин слабо стонет, тело дрожит, сердце бьётся где-то глубоко, будто из последних сил. И вот — его перестаёт бросать. Он чувствует, как тело замедляется, последний удар в стену, глухой, как гвоздь в крышку гроба. Он лежит. Он не чувствует ног. Он не может пошевелиться. Он смотрит вверх — лестничный пролет тянется вверх, как бесконечная шахта. Он будто упал в чёрную дыру. Он слышит… что-то. Крик? Голос? — …Мин… СЫНМИН?! Он хочет ответить. «Я… здесь…» Но голос тонет в крови. Во тьме. В пустоте. И всё затихает. Тишина. Полная, вязкая, почти липкая тишина. В ней нет звуков — даже его собственного дыхания. И если бы не медленно пульсирующая тяжесть где-то в глубине, можно было бы подумать, что он умер. Сынмин не знал, где он. Ни когда. Ни кем он был. Он просто… существовал. В тумане. В бесконечной серой пустоте, как будто мир стёрли, оставив только тонкую пленку между бытием и ничем. Он не чувствовал тела. Ни боли, ни холода. Только странное давление в груди, словно кто-то положил на неё мешок песка. Где-то вдалеке — или, может, внутри него — проскользнуло: «Сынмин…» Это имя прозвучало, как отблеск света сквозь закрытые веки. Он попытался открыть глаза… но у него нет глаз. Нет мышц. Он мысль без формы, голос без тела. «Ты в порядке?..» …голос дрогнул. Он его знал. Он точно его знал. «Кто ты?» — хотел спросить Сынмин, но слова не рождаются. Лишь трещины в тишине. Снова темно. Но теперь — как будто глубже. «Я ведь упал… да?» Картина: ступени, кровь, боль. Всё будто через стекло, мутное и искажённое. Он как зритель собственного падения. Смотрит со стороны, не в силах вмешаться. Как фильм, который нельзя остановить. Вдруг — вспышка. Образ. Кто-то тянется к нему. Руки. Горячие. Паника в голосе. — Сынмин! Эй! Минни, открой глаза, пожалуйста, пожалуйста! Он хочет ответить. Очень хочет. Вдруг появляется отчаянное желание вернуться. Услышать. Почувствовать. Быть. Но тело не подчиняется. Он не может вздохнуть. Не может моргнуть. Не может даже заплакать. Так вот каково это — быть никем… Мысль обволакивает, словно мягкое, обманчиво-утешающее покрывало. А затем… шепот. Словно из самого сердца. «Если ты сейчас не очнёшься… они действительно подумают, что тебя нет.» Боль возвращается — не физическая. Душевная. Острым куском стекла в разум. Он не хочет, чтобы его забыли. Не хочет исчезать. Он хочет… Жить. Хоть немного. Он хочет, чтобы его позвали. Чтобы держали за руку. Чтобы кто-то был рядом. — Минни… Снова голос. На этот раз ближе. Тёплый. Сынмин чувствует, как будто кто-то трясёт его. Пытается вытащить из тьмы. Но тьма шепчет: Останься. Здесь не больно. Здесь нет разочарования. Нет ожиданий. Нет одиночества. Он — на грани. Между "остаться" и "вернуться".