Кажется

      «Ласточка – это птица, которая каждый год из теплых краев возвращается в родное гнездо»       Перед Юрой возвышались ворота пионерского лагеря «Ласточка» имени Зины Портновой.       Только вот «возвышались» – громко сказано. Одна створка покачивалась под воздействием ветра с противным звуком. Другая держалась на честном слове – одно небрежное касание и окончательно слетит с петель.       Не меньше жизнь потрепала и знакомую вывеску с названием лагеря, что съехала влево. Раньше яркие, красочные и привлекающие внимания приезжающих ребят буквы стерлись и потемнели – чтобы разглядеть надпись нужно было приложить немало усилий.       Конев тоскливо вздохнул, рассматривая другую, новую «Ласточку». Она совсем не подходила на тот наполненный жизнью детский лагерь. Та «Ласточка» была домом для сотен пионеров и октябрят, она была пропитана беззаботностью и неподдельным счастьем. Но то время ушло.       Тут больше не осталось ничего от того светлого прошлого.       Не осталось и Володи с Юркой.       Осталась только внешняя оболочка, наполненная воспоминаниями.       Сомнения нахлынули на Конева с новой силой. Пока он добирался до Харькова у него не могло возникнуть и мысли, что все тут окажется заброшенным и забытым.       Юра задался логичным вопросом. Для чего он тут? Для кого? Ясное дело – для Володи, только вот есть одно но. Володи здесь не будет.       Он больше не восемнадцатилетний комсомолец, вожатый пятого отряда, загнанный в собственные рамки. Он – двадцативосьмилетний осознанный мужчина, имеющий невесту, вероятно уже жену. Он – другой.       И самое главное – Володя больше не нуждается в шестнадцатилетним пионере-хулигане Юрке Коневе. Он забыл его.       И Юра хотел бы забыть так же просто, хотел бы не приходить в этот день, хотел бы жить настоящим. Но жизнь всегда приводила его к прошлому, точнее, он приводил себя к нему сам.       То и дело в голове вспылавала глупая мысль, частичка надежды, что вдруг Володя все-таки придет? Вдруг он не забыл?       Но Конев прекрасно понимал, что все это – бредни.       Так или иначе, пути назад больше не было.       Юра, откинув все ненужные мысли, закинул лопату себе на плечо и свободной рукой слегка толкнул одну створку – ту, что выглядела более уцелевшей. Он сделал шаг вперед.       Перед Коневым раскинулась некогда широкая и гордая аллея пионеров-героеев.       Юра прошел вперед по тропинке.       Теперь от цветочных живописных клумб осталась только мокрая после недавнего дождя земля. Каменные статуи известных пионеров покрылись трещинами, возникшими то ли от времени, то ли от рук вандалов. Под ногами одна за другой сменялись потресканные плиты.       Дальше дорога разветвлялась. Налево – столовая, направо – недострой. Зато прямо площадь. Выбор был очевиден.       Юра хотел было подняться по ступенькам, как затормозил, зацепившись взглядом за последнюю плитку.       В памяти мгновенно стали всплывать картинки, где Юрка, будучи юным пионером, выводил белым мелом самую красивую на свете букву «В», заключенную в яблоко.       Конев невольно улыбнулся воспоминанию. Ему всегда симпатизировала эта буква приятным звучанием. Само имя «Во-ло-дя» красивое, практически музыкальное.       Юра, поглазев на треснутую плитку еще пару секунд, горько усмехнулся и по ступенькам поднялся на площадь. Она не сильно изменилась за эти десять лет.       Только теперь все было завалено мусором – бутылки, бумажки, даже плакат с аккуратными красными буквами. Его, видимо, снесло порывом ветра.       – Как повяжешь галстук, береги его: он ведь с красным знаменем цвета одного, – дочитав, Юра пренебрижительно фыркнул.       Он с юношеского возраста решил для себя, что все эти пионерские галстуки, клятвы, лозунги и подобное – не больше, чем формальность, которая не несет в себе никакой ценности. Так и оказалось.       Конев мельком взглянул на голый флагшток в небе, гордо устремленный в небо, и отправился в западный угол площади к доске почета. Она оказалась пожелтевшей, а стекло, закрывающее ее, разбитым. Зато уцелела надпись «Смена №3, август 1992 года. Заслуги и достижения» – получается, что последняя смена была всего четыре года назад, а за это время лагерь пришел в такое состояние...       Юра угрюмо покачал головой.       По негласному плану он должен был отправиться прямиком к иве, откопать капсулу времени, но ноги повели его в другую сторону – к эстраде.       По пути Конев отметил, что небо постепенно покрывается серыми тучами – видимо, дождя ему не избежать.       Около эстрады находилась танцплощадка, где Володя с Машей десять лет назад кружились в медленном танце, пока все присутствующие расступились с открытыми ртами. А Юрка залез на яблоню и швырнул в сладкую парочку первое, что попалось под руку – яблоко, конечно.       Воспоминания влекли за собой, какими бы глупыми и бессмысленными они сейчас не казались. Спустя годы эта память казалась бесценной.       Измотанная временем сцена в форме ракушке теперь казалась тусклой. Раньше она была украшена красными флажками, расписными плакатами «Слава КПСС» или «Мы – юные ленинцы». Когда-то давно здесь в полной мере кипела жизнь, а никто не мог и подумать, что лагерь окажется в таком состоянии.       Долго рассматривать эстраду было бессмысленно, поэтому Юра двинулся в кинозал – одно из самых памятных мест. За смену там произошло столько событий, что по пальцем не пересчитать.       Половица на входе скрипнула точно так же, как десять лет назад, когда Юра застал Володю, грызущего грушу. Он прошел по рядам. Хотелось присесть на зрительское место и ждать, пока занавес раздвинется и на сцену выйдут актеры. Но выходить больше некому.       Конев поднялся на сцену. На месте, где сидел Володя в тот памятный вечер теперь росла березка. Пианино стояло в самом углу.       Юра подошел ближе к инструменту. Невесомо провел ладонью по крышке, смахивая пыль, поднял ее. Клавиши выглядели прискорбно – пожелтевшие, некоторые наверняка не рабочие. Проверять не хотелось.       Подумать только, десять лет назад Юрка играл на этом пианино перед огромным залом и Володей...       Следующим пунктом назначения были корпуса старших отрядов.       Корпус и раньше выглядел помотанно, но теперь все стало еще хуже. Краска на стенах облупилась, обнажая потрескавшееся дерево. Почти все окна оказались разбитыми вдребезги.       Лопату Конев бросил на входе.       Найти нужную комнату – задача не из легких. Мало того, что отряд неузнаваем, так нужно еще и искать по темноте, потому что в коридоре нет ни одного источника света. Но Юра мог хотя бы минимально ориентироваться в пространстве, поэтому через несколько минут он оказался в нужном месте.              Первым делом взгляд упал на окно, которое сумело пережить нашествия вандалов, целое. Через него проступал уличный свет и освещал комнату. На стене висел ободранный календарь за девяносто второй год, отрядный плакат. От Юриной кровати теперь остался только каркас. Зато тумбочка рядом уцелела. На ней красовалась надпись «страшно спать».       Юра подошел ближе и присел на корточки, надеясь найти в тумбочке что-то интересное, но его настигло разочарование – ничего кроме фантиков от конфет «Барбарис» и какой-то книги.       Конев хотел было отвернуться, но заприметил на нижней полке вырванный из тетради листочек, сложенный вдвое. Он взял его в руки и развернул.       «Все говорят, что эта смена – последняя для «Ласточки». Завод, к которому прикреплен лагерь, в скором времени закроют, несомненно, а значит та же судьба постигнет и сам лагерь.       Я не удивлен – это вполне ожидаемо. Но, честно, менее грустно от этого знания не становится.       Мне уже четырнадцать. Я в любом случае никогда сюда не вернусь, но мне очень не хочется, чтобы этот лагерь стал заброшенным. Он стал для меня домом, не только для меня.       Первый раз я приехал сюда в восемьдесят шестом году еще будучи октябренком. Мне очень хорошо запомнилась та смена.       Моими вожатыми были Володя и Лена, если Володя был цепляющим, то Лена – нет, ходила что-то, возмущалась, короче, ничего про нее не толком помню. А Володя вел у нас театральный кружок, вот за это я ему особенно благодарен. Потому что именно тогда я открыл в себе тягу к театральному исскуству. Как результат – скоро я поступаю в ХНУИ. У Володи был еще пацан типа подвожатника – Юрка, он нам отменные страшилки рассказывал. Ему, кстати, за это влетало от Володи.       Короче, та смена мне понравилась. Я стал ездить каждый год. Столько воспоминаний в этих стенах, тяжёло поверить, что скоро это все окажется заброшенно.              Пишу это для будущего поколения. Как тебе бродить по заброшкам? Жутко? Говорят, что по ночам тут ходит дух графини, которая ищет свою брошь...»       Сказать, что Юра был в шоке – ничего не сказать.       Все-таки последнее, чего он мог ожидать – так это найти послание от Олежки Рылеева. Юра понял, что это он по фрагменту с театром. Никто из пятого отряда не горел этим так, как Олежа.       Удивительно, что эта записка попала в руки именно к Коневу. Её ведь мог найти и забрать кто угодно – тут наверняка кто только не бродит.       Юра сложил листок в четверо и сунул в карман штанов. Надо будет обязательно поделиться этой находкой с Ксюшей и Полиной, они тоже приятно удивятся.       Теперь Конев побывал везде, где хотел. Настало время направляться к иве.       Шаги были неполными, двигался он медленно, наверное, мешала высокая трава. Но Юра понимал, что дело ни в какой не траве, а в нем, в его страхе. Встретить Володю звучит как что-то невозможное, но одновременно вполне реальное, пообещал же...       Конев затормозил около ржавой карусели перед окнами пятого отряда. Он присел на сиденье и оттолкнулся от земли ногой, что есть силы.       Хотелось сделать круг во времени, вернуться в светлый восемьдесят шестой год, хотя бы ненадолго окунуться в этот беззаботный детский, полный счастья, мир, а главное – снова увидеть Володю.       Через пару минут Коневу пришлось распрощаться с каруселью, нужно было идти к тому, за чем он сюда пришел.       Юра отправился по тропинке, ведущей к броду. Он проходил мимо места для последнего костра, лодочной станции, пляжа. И каждый взгляд на одно из этих мест отдавался болью в груди.       Когда перед Коневым показалась ива, он замер на месте. Дерево только расцвело за эти годы, стало краше – не то, что остальное в этом лагере. Но шаг вперед означал невозможность сделать шаг назад. Стоило ли это того?       Юра, вздохнув, прошел вперед, раздвигая ивовую крону. Рука дрогнула.       Но под тенью ивы не оказалось ни-ко-го.       И в этом нет ничего удивительного. Юра правильно думал, у Володи давным давно другая жизнь и это правильно, это хорошо. Конев должен радоваться за то, что хотя бы у Володи все сложилось.       Но почему-то сейчас Юра не испытывал ничего, вообще, ни обиды, ни сожаления, ни счастья – ничего.       Он подошел к стволу дерева на котором по-прежнему красовалась выцарапанная надпись «Ю+В», потемневшая, затянувшаяся, но все та же. Конев невесомо провел по ней пальцами.       Но медлить было не время. Юра взялся за лопату. Земля была мокрой, так что поддавалась легко. Через пару минут послышался звон удара о железную крышку капсулы. Конев присел на корточки, открывая старую жестяную коробку.       Первыми показались два красных галстука, связанные между собой, один расписанный номерами телефонов и адресами. После превратившаяся в труху лилия, тетрадь со сценарием, комсомольский значок и разбитые очки.       Юра не понял, откуда взялись очки и значок. Ведь они с Володей не клали в капсулу ничего подобного. Но эти очки точно были его... Получается, что Володя уже открывал капсулу? Когда?       Конев взял в руки тетрадь, открыл и пролистал в конец. Взгляд упал на пожелания себе-будущим.       – Остаться такими же, какими были в восемьдесят шестом году...       Все равно они оба другие.       «Чтобы не случилось не потеряйте друг друга».       «Что бы ни случилось, не потеряйте себя».       Юра читал одно пожелание за другим, с горечью понимая, что не сбылось вообще ничего. Они потеряли друг друга, потеряли себя.       И только аккуратная подпись «Юрчка» возле слов Гестаповца Краузе грела душу.       Конев вдруг вспомнил, что в капсуле должны быть ноты «Колыбельной» и, отложив тетрадь со сценарием, принялся искать лист. Но вместо этого он наткнулся на конверт. Развернул его дрожащими руками. Письмо.       «Сегодня я открыл капсулу. Знаю, не должен был. Мы обещали сделать это вместе в девяносто шестом, но и я так больше не могу, извини.       Наверняка за эти годы у тебя накопилась куча вопросов, на которые я хотя бы постараюсь дать тебе ответ.       Та телеграмма, что я отправил тебе в восемьдесят девятом, – вынужденная мера.       Все твои письма я хранил в нижнем ящике тумбочки. Не то, чтобы прятал, просто так сложилось. Мать случайным образом на них наткнулась и подумала, что я их скрываю, прочитала. Она ничего мне не сказала. Но за ужином у меня напрямую спросил отец, а я не сообразил, замешкался. Они сами догадались.       Ты скажешь, что я бы мог не обращать внимание и продолжать общение, но я был согласен с ними. Стоило понимать, что я никогда не вылечусь, если не прекращу это.       И я не сделал это ради себя. Юра, пойми, я хотел как лучше для тебя, потому что ты не такой. Хочу, чтобы ты отпустил меня и жил нормальной жизнью.       Но это – не все. Тот случай выпал на не лучшее время для моей семьи. Отец связался не с теми людьми, задолжал. Мы были вынуждены уехать в Тверь.       Потом, когда все стихло, мы вернулись в Москву. От соседки я узнал, что ты приезжал.       Юра, я же писал тебе, чтобы ты не вздумал ничего такого делать! Больше всего я боялся именно за тебя! Что это как-то может коснуться тебя, и, слава, богу, все обошлось.       И мало этого всего, но до этого года ты наверняка думал, что я действительно уехал в Штаты. На самом деле родители нарошно распространили слух об этом, дабы сбить с толку бандитов, а сбили тебя...       Юра, прости пожалуйста. Я понимаю, что сейчас для тебя эти извинения – пустые слова, но мне правда жаль. Бесконечно жаль, что так нелепо получилось. В моей жизни никогда не было кого-то, кто значил для меня больше тебя. Ты – самое светлое.       Я понимаю, что это неправильно, так нельзя, но мне слишком тяжело держать все эти чувства в себе.       И не подумай, что я пишу это, чтобы ты чувствовал себя должным или виноватым, ни в коем случае. Наоборот, я надеюсь, что у тебя все хорошо и ты счастлив. Пойми, я желаю тебе только лучшего, Юра.»       Письмо датировалось августом девяносто второго.       Юра повертел конверт в руках, надеясь найти хоть какую-то зацепку, но не было ни номера телефона, ни адреса, вообще ничего.       Он совершенно не понимал, что делать теперь – куда бежать, зачем бежать, к кому бежать, в конце концов. Это письмо слишком сильно изменило жизнь, поделило её на «до» и «после». Конечно, многое объяснилось, но не всё.       Возможно, время расставит всё по своим местам – нужно только подождать. Но сколько ждать да и чего? Пока придёт Володя? А вдруг он вовсе не придёт?       В голове скопилось столько вопросов, не имеющих должных ответов, все мысли слились воедино. Единственное, что Юра был в силах сделать – это обмякнуть на ствол ивы и глядеть в пустоту, подобную той, что отныне пребывала в сердце.       Юра не имел никакого права винить Володю в чем-либо, ведь он просто хотел как лучше...       Оказалось, что за столько лет Володя совсем не изменился. Он по-прежнему считает в то, что болен, наивно верит в возможность вылечиться. Вот дурак...       Эта мысль даже позабавила Юру и на долю секунды на его лице проскользнула мягкая, но грустная улыбка.       Была бы возможность – Конев показал бы Володе свободу Берлина. Рассказал бы, что они такие не одни, таких много. Никто бы не стал их осуждать.       Вдруг Юра вспомнил, для чего вообще полез в капсулу – за нотами. Он снова присел на корточки и стал спешно перебирать содержимое. Вскоре показался помятый, желтоватый лист бумаги. Конев горько усмехнулся.       Единственное, что он решил забрать из капсулы – это ноты «Колыбельной» и письмо Володи.       Оставаться тут не хотелось, это было бы слишком болезненно. Только выйдя из под ивового купола, Юра понял, что уже с минуту идет проливной дождь. Пришлось ускорить шаг.       К тому времени, когда Конев оказался около двери кинозала, дождь стих. Зато Юра был насквозь мокрый. Ну и угораздило же...       Он не понимал, для чего вообще пришел сюда, но ноты в одном из карманов сами шептали ответ. Юра поднялся на сцену и подошел к инструменту, вздохнул.       В лучшем случае, последний раз пианино настраивали четыре года назад, все это время оно стояло в сыром помещении, следовательно расстроено – мягко сказано.       Но в то же время Конев понимал, что с этой пустотой в душе не справиться никто и ничто, только музыка.              Юра поднял крышку пианино, провел по клавишам, не извлекая никаких звуков, не хотелось разочароваться раньше времени.       Он отчетливо услышал, как где-то в районе входа скрипнула половица, но списал это на прогнивший пол, не стал оборачиваться.       Наконец-то, мысленно взмолившись, Конев нажал на одну из клавиш. По залу прокатился резкий, дребезжащий звук – Юра аж отступил на шаг назад, поморщившись. Это было безнадежно.       – Юра?.. – эхом пронесся до боли знакомый голос.       Юра не понял – это издевательства от его сознания или реальность. Но когда сзади снова скрипнул пол, до него дошло.       Дошло, но обернуться Юра не решался. Эта фантазия казалась до жути пугающей и одновременно до одури желанной и дурманящей сознание. Но рано или поздно – он обернется. Обернется и лицом к лицу встретится с ним.       А какая тогда разница – через секунду или через час – это неминуемо произойдет.       Юра обернулся.       В паре метров от него стоял он, определенно он. Это попросту не мог быть кто-либо другой.       Юра хотел было спросить, можно ли подойти и обнять, но быстро осознал – это было бы глупо. Они не виделись столько лет и он имеет полное право на простые объятия.       Юра отказался думать и уже через секунду оказался рядом с Володей, стискивая его в объятиях. Тот, наверное, удивился, рвано выдохнул ему в шею и спустя мгновение Юра почувствовал, как тёплые ладони коснулись его спины.       Все обиды, проблемы и недосказанности отошли на второй план, перестали существовать.       В этот миг перестало существовать вообще всё, кроме лагеря «Ласточка», теплых объятий и Юры с Володей.