Шрам на щеке

Свежая рана на щеке неприятно щипала. Пушкин ощущал каждую новую каплю крови, что в любой момент могла капнуть и испортить напрочь белую ткань брюк. Корф с таким энтузиазмом оставил её, махнув шпагой, что Саша был уверен, в скором времени она станет шрамом. Эта дуэль не осталась незамеченной, и не на шутку разозлила Мартына Степановича, что вёл Пушкина по коридору, грубо и крепко держа за предплечье. – Неслыханная дерзость. Повторял он себе под нос раз за разом, пока Пушкин утирал никак не перестававшую капать кровь. Что же сейчас будет? Розги? Нотации? Отстранение от экзамена? Что снова предпримет он, чтобы усмирить пылкий нрав Саши? В прочем, ему то было и всё равно. Как бы Пилецкий не старался – этот огонь в нём не потухнет и Саша не откажется от себя, не прогнётся, не согласится. Дубовая дверь со скрипом отворилась и Сашу толкнули вперёд, от чего он едва не упал лицом в пол. Кабинет Мартына степановича был ему слишком хорошо знаком. Настолько хорошо, что пока Пилецкий отошёл к своим полкам, чтобы начать шуршать бумагой и звенеть склянками, Пушкин тем временем присел на то место, где сидел обычно, приходя в его кабинет. По важным причинам, или от скуки – когда бы он не пришёл, его никогда отсюда не выгоняли. – Управы на вас нет, Пушкин. Что за несносный мерзавец. В руках Пилецкого Саша заметил марлю и странный тёмный пузырёк с непонятным содержимым. Лицеист поёрзал на стуле и вытер новую каплю крови рукавом пиджака. – Не стоит портить ткань, позвольте. Пилецкий подошёл ближе, смачивая марлю в непонятной жидкости и поднося её к ране Саши. В нос дало сильным запахом спирта и слабой ноткой каких-то трав. Не успел Пилецкий прикоснуться – как его тут же остановил сам Пушкин, грубо хватая за запястье. – Что это? Он взглядом указал на бутыль в руках преподавателя. Пилецкий вздохнул, отводя взгляд. – Спиртовой раствор для обработки мелких повреждений. Пушкин же замолчал, позволив преподавателю продолжить начатое и прикоснуться к своему лицу. Рука Пилецкого легла на его щёку и Саша замер, задержав дыхание. Возле носа неприятно защипало, заставляя зажмуриться и попытаться отвернуться. – Ай, больно! Прошипел Пушкин, желая снова схватить его за запястья, дабы не испытывать больше неприятной, жгучей боли на свежей ране. – Вы болван, Пушкин, и сами виноваты. На дуэли драться вам было не больно, не так ли? Мартын Степанович вновь повернул его голову, уже держа крепче и фиксируя положение, чтобы тот больше не вертелся. Пушкин старался вытерпеть эту боль и не жмуриться, а только наблюдал за выражением лица Надзирателя, что так старательно заботился о нём в этот момент, пытаясь как можно тщательнее обработать рану. Такая точность и уверенность была в его движениях. Пилецкий, кажется, был занят своими мыслями и на Сашу вовсе не обращал внимания. Так аккуратно и нежно его пальцы держали Сашу за подбородок, с таким трепетом, будто боясь причинить ещё больше боли марля аккуратно смачивала рану снова и снова. Саша уже и перестал замечать эту жгучую боль, будто она стала не так важна. – Император строжайше запретил дуэли, а для тебя его слово ничего не значит? Пилецкий избавился от грязной марли и убрал склянку обратно в шкаф с другими лекарствами. Надзиратель остался стоять спиной к поэту, оперевшись на дубовый стол. – Саша, скажи мне, когда ты повзрослеешь? До окончания лицея осталось всего ничего, а ты, вместо того чтобы готовиться к экзамену по дуэлям бегаешь. Пушкин лишь улыбнулся ему, слыша в этом голосе уже не такие явные ноты раздражения, а скорее смирение. – Как это я так быстро упал в ваших глазах? Сначала Пушкин, Александр Сергеевич, а теперь просто Саша. Стоило им остаться вдвоём – всякие формальности летели к чёрту и Александр Сергеевич Пушкин становился просто Сашей. Будто все рамки, что существуют во время учебного процесса тут же стираются и Пушкин снова становится тем мальчишкой, что прогуливает занятия, пакостит и сбегает на дуэль. – Отвечайте на поставленный вопрос, Пушкин. Пилецкий снова повернулся к нему, и, сложив руки за спиной, медленно зашагал в его сторону. А Саша не мог ответить, лишь вздохнул и отвернулся. Кажется, атмосфера здесь совсем не была расслабленной, а ещё больше напрягал звук приближающихся шагов. Вот он стоял уже совсем близко, и Саша чувствовал его взгляд на себе. Мягких кудрей коснулась чужая рука. Ладонь легла на макушку, а после спустилась к виску. – Ты ведь очень способный, а бездельем только губишь свой талант. Саша хотел возразить, но мысль будто постоянно ускользала от него. Не удавалось думать ни о чём другом, кроме как о пальцах у виска, что раз за разом заправляли за ухо его непослушные пряди. Пилецкий будто гипнотизировал его, стараясь завладеть вниманием. – Я же о тебе забочусь, иду на уступки, покрываю твои выходки. Если хоть кто-то узнает об этом... Его рука вдруг дрогнула и он снова убрал её за спину. От одной лишь мысли о том, что кто-то узнает об особом отношении Пилецкого к Пушкину бросало в дрожь. Его могут вышвырнуть из лицея с позором, и этого не хотел никто из них, а потому оба молчали. – Я защищаю свою честь. – Саша вдруг резко встал, оказавшись на одном зрительном уровне с Пилецким. – Я не потерплю такой наглой клеветы и оскорблений в мою сторону! – А остаться единственным, кто не закончил лицей ты потерпишь? Саша вдруг замолк, снова не зная, что ответить. Хочется возразить, но ведь это вполне может оказаться правдой. Он последний почти по всем предметам. В чём же он хорош? В фехтовании и сочинении стихов, но поможет ли это ему? – Имей ввиду, что и я не смогу постоянно укрывать тебя от наказания. Пилецкий обошёл его, встав за спиной Саши. – Пойди же ко мне на встречу и прекрати постоянно влипать в неприятности. Саша вдруг усмехнулся. Отчего-то ему стало так смешно. Сколько лет Мартын Степанович выгораживает его перед другими, и стоит им остаться вдвоём, как он клянётся, что боле ни разу не вступится за Пушкина, однако раз за разом Саша совершает пакость и всегда, без исключений, Пилецкий оказывается первым, кто готов поручиться за него. Он был таким противоречивым человеком, что нельзя было угадать, что он предпримет в следующий момент, но Саша не боялся, он делал всё, что приходило на ум, зная, что Мартын Степанович вступится за него. – Правда? А мне казалось, вам нравится за меня постоянно отдуваться. Саша говорил с улыбкой, ожидая услышать оправдания, отрицание очевидного. Пилецкий не мог признаться ни себе, ни, тем более, другим о том, что по своей воле покрывает Пушкина. – Казаться тебе может всё что угодно, но заступаюсь за тебя я по другим причинам. Пилецкий ходил вокруг него, будто ища лазейку, чтобы подобраться, коснуться его снова, шепнуть что то на ухо. – Значит, всё-таки нравится. Пушкин гордо скрестил руки на груди, подняв голову, а Пилецкий всё же подошёл к нему гораздо ближе, чем стоял раньше. Саша слышал его дыхание возле своей шеи, ожидая услышать очередные слова о том, что "это в последний раз" и прекрасно понимать, что он далеко не последний. – Саша, ты не понимаешь, насколько одарён, а разбрасываться таким талантом и не развивать его – сущее невежество. Тебе должно быть стыдно. Саша дождался, пока Пилецкий снова обойдёт его и встанет спиной, чтобы самому подойти ближе. Как ему не хотелось, чтобы этот разговор заканчивался. Никто из преподавателей не был ему так же близок, никто не позволял себе называть его Сашей, никто не мог видеть его таким расслабленным, весёлым и окрылённым, когда он находился в одном кабинете с кем-то из воспитателей. Никто не готов был за него поручиться, постоянно брать на себя ответственность, скрывать его шалости, прощать их снова и снова. Мартын Степанович был слишком противоречив, как в своих словах, так и в поступках. Никто из учеников не был достоин столь пристального внимания с его стороны; никто, кроме Пушкина. Только за Пушкина Пилецкий готов был поручиться, только Пушкину он прощал эти выходки, только Саша мог свободно расхаживать по его кабинету, пока Пилецкий работал, только он мог касаться его так, как не мог никто. Рука Пушкина легла на предплечье Пилецкого, сжимая не сильно, лишь чтобы обратить внимание. – Вы ведь не злитесь? Наигранно, будто с чувством вины спросил он, всеми силами стараясь поймать взгляд преподавателя. – Если ты не возьмёшься за ум – поверь, я начну злиться. И тогда уже даже моё покровительство не спасёт от того, чтобы тебя отсюда вышвырнули. Пилецкий всё же поворачивается, перехватывая его руку. Вторая его ладонь легла на кудри Саши, поправляя их. А Пушкина будто окатили ледяной водой. Он замер, так и оставшись смотреть прямо. – Возвращайся на занятия и постарайся не натворить ничего хотя бы за этот день. Пилецкий всё ещё сжимал его запястье, поправляя теперь ткань пиджака Саши. – Управы на вас нет. Для таких как вы и придумали розги, Пушкин. Вот и вернулся он – холодный, грубый, даже немного жестокий Мартын Степанович. Но Саша-то отлично понимал, что когда кончатся занятия – он снова станет тем, кем его привык видеть он. Подобреет, отдохнёт и они снова заведут непринуждённую беседу о литературе, лицее, обществе, а Пилецкий, как всегда, вскользь упомянет розги и то, что мало Сашу в детстве пороли, вот и растёт теперь кем попало. Но Пушкина это не заденет, он лишь улыбнётся, думая, как недолго осталось им обоим. Однажды двери Царскосельского лицея для Саши закроются, и Мартын Степанович останется за ними. Не будет больше в его жизни этого покровителя, будут другие: друзья, знакомые, но Пилецкого уже не будет. Он останется здесь, в этом периоде: в периоде детства в Царском Селе. И напоминанием о нём будет лишь этот причудливый шрам на щеке, который Пилецкий обрабатывал с такой заботой и трепетом.