Пир во время чумы

      Леви делает глоток той травяной дряни, что они для удобства зовут чаем, и следит, как Жан копошится в поклаже, которую принес из деревни.       Он вернулся с час назад и уже успел переодеться из гражданского в форму. В особняке, который является базой отряда «Крылья Свободы», все обязаны носить ее в качестве элемента дисциплины. Даже Леви выдали ее, когда официально приняли в отряд.       Без особых знаков отличия, она представляет собой армейский китель и брюки цвета хаки, а выделяется разве что эмблемой отряда с двумя перекрещенными крыльями — белым и синим, — пришитой вручную. На ногах — стандартные армейские сапоги. Форма служит для всех напоминанием о долге и миссии, о которой Леви ничего толком не знал еще неделю назад.       Сегодня ровно месяц, как он оказался здесь и едва ли пара дней, как он получил какое-никакое доверие.       — Что там у тебя? — спрашивает сидящий на полу Конни. Он тщательно начищает свой звездно-полосатый значок, который носит на рубашке под кителем, «чтобы был ближе к сердцу».       — Подожди и сам увидишь, — отзывается Жан и вываливает на стол небольшие мешки с картошкой и луком. — Или ты мог бы оторвать свой зад и помочь мне.       Взглянув на «добычу», Конни разочарованно кривится.       — Было бы с чем помогать.       — А чего ты ожидал, янки? Стейк из мраморной говядины?       — Да, мясо бы не помешало…       — Жри консервы от Сопротивления, Спрингер, и не ной, — вставляет Флагон.       — Может, Саша что-то сможет поймать… — предлагает Армин.       — И не мечтай, — обрубает Нанаба с легкой улыбкой и складывает руки на груди.       Конни страдальчески стонет.       Конни Спрингер — американец, механик и не очень чистоплотный человек. Из всего перечисленного Леви волнует лишь последнее. Однако если в бытовом плане Спрингера можно назвать недалеким, то, что касается его непосредственных обязанностей, в этом Конни хорош.       В целом, за этот месяц Леви успел изучить всех членов «Крыльев Свободы». Большинство из них так или иначе сейчас собрались в особняке и почти все — англичане. Это неудивительно, ведь они — часть британской разведки. Разумеется, никто не сказал ему этого лично, но он и сам догадался, кому подчиняется отряд.       Конни и Армин натащили подушек со второго этажа и сидят рядом на полу. Армин Арлерт — шифровщик и обладатель не по годам светлой головы. Чуть поодаль от них — Флагон Туррет. Капрал. Оружейник. Он курит папиросу и стряхивает пепел в пустую банку из-под консервов, устроив ее у своих скрещенных ног.       Раньше он яростнее всех протестовал вербовке Леви в отряд, едва узнав, что тот был пойман на мародерстве. Если лейтенант Майк Захариус выразил скорее молчаливый протест, положившись на решение капитана, то Туррет не постеснялся в выражениях своего несогласия, назвав Леви грязным паршивцем и сомнительным элементом. Однако когда Леви, за неимением других занятий, по собственной инициативе отдраил особняк, Флагон сменил гнев на милость.       На самом деле, скорее на нейтральное безразличие. Он всегда предельно сосредоточен и резок, если дело касается миссии, но теперь Леви знает, что в быту Флагон довольно неплохой парень.       Нанаба, радистка, устроилась на мягкой скамье рядом с той, что занял Леви. Она создает впечатление романтичной натуры, которая вынуждена сражаться, но делает это с полной отдачей. Пожалуй, думает Леви, если бы все сложилось иначе, война не началась, она занялась бы чем-то другим. Но имеем, что имеем.       Саша Браус, снайпер. У нее французские корни, но родилась в Англии. Сейчас она стоит в карауле на балконе второго этажа, наблюдает за полем.       Захариус стережет входную дверь. Третья точка караула — в лесу, у особняка, на возвышенности. Там стоит Моблит Бернер — сапер и тоже, конечно, англичанин.       Исключение составляют лишь немногие. Жан Кирштейн — француз, их связной и курьер в общении с Сопротивлением. Они удерживают близлежащую деревню, недавно освобожденную от оккупации. Конни — американец, но Леви догадывается, что тот проходил обучение у британской разведки. И Ханджи Зоэ — их врач, гречанка, еще до войны уехавшая учиться медицине в Англию. Здесь Леви гадать не пришлось: профиль выдает ее с головой. А когда Зоэ решила, что ему можно верить, тут же принялась болтать про учебу.       Леви скользит взглядом по холлу, в котором они собрались. Не очень обширный, он, тем не менее, является самой большой комнатой двухэтажного особняка. Его оставили сначала хозяева, а потом и немцы-оккупанты.       Выглядит особняк обветшалым. Он находится в получасе ходьбы от деревни и на самой границе серой зоны. Да и границы как таковой нет. Никто здесь не вбивает колышки с табличкой «свои» и «чужие». Просто в какой-то момент патрули Союзников начинают встречаться все чаще, вплоть до охранных вышек у самой деревни. Если пробираться в другую сторону — вскоре наткнешься на солдат Вермахта. В июле деревню освободили, и Союзные войска двинулись дальше, оставив контроль над территорией Сопротивлению.       Взгляд Леви задерживается на Эрене и Микасе, сцепивших руки в каком-то скорбном молчании. Он не уверен, стоит ли считать их частью отряда. Им даже не выдали форму и в целом все еще относятся с подозрением.       Тогда остается только…       Капитан.       Эрвин Смит.       Он сейчас в своем кабинете, смежном с общим холлом, но отгороженным закрытой дверью. Из-под дверной щели виднеется тусклое желтое свечение. С наступлением темноты они, разумеется, плотно завешивают все окна и стараются не включать свет часто и много, но в кабинете Смита по вечерам он горит стабильно.       Эрвин почти никогда не присоединяется к общим сборищам, если это не командные совещания. Пока отряд отдыхает, Эрвин предпочитает работать. Он часами изучает карты, схемы, строит предположения и расчерчивает маршруты. Интересуют его те три якобы заброшенные фермы, что с недавними данными стали «главными подозреваемыми» в их разведывательной миссии. Они стоят примерно в двадцати километрах от их убежища, уже на территории противника.       Если остальных членов «Крыльев Свободы» Леви более-менее понял за этот месяц, то капитан Эрвин Смит все также остается секретом, запертым на ключ. Замок этот Эрвин запер сам, а ключ выкинул, кажется Леви, давно и навсегда. Иногда действительно сложно поверить, что Эрвин — человек.       С самой первой встречи в конце июля Леви решил, что ненавидит его.       Тогда Леви со своей бандой в лице Фарлана и Изабель пробирались через леса оккупированной территории севера Франции. Они проходили мимо тех объектов, что так яростно искали «Крылья Свободы», но тогда Леви не имел об этом ни малейшего понятия. И хотя весть о высадке Союзников в Нормандии донеслась и до них, линия фронта всегда неровна. Они наткнулись на деревню, не зная точно, под чьей она сейчас юрисдикцией. Но многодневный голод заставил Леви рискнуть и попытаться ограбить склад с едой.       Им не повезло, что именно в этот день была назначена встреча капитана «Крыльев свободы» с временным комендантом деревни из числа Сопротивления.       Эрвин редко выбирается на вылазки лично, особенно в деревню, чтобы «не светить лицом». Это, думает Леви, справедливо, ведь даже переоденься Эрвин в гражданское и измажься грязью, он все равно не сошел бы за местного работягу. Выправка, речь и даже выражение лица — все выдает в нем военного. К тому же, всех крепких мужчин отсюда унесла война: сначала на фронт, потом — в могилу.       То же касается и лейтенанта Шпалы или Майка Захариуса, который сейчас стоит за входной дверью. Ростом тот даже выше Смита, хотя, казалось бы! И повадки военного тоже при нем.       Однако капитан предпочитает все новые места проверять в первую очередь сам, тем более важна была встреча с союзниками в деревне.       В ходе непродолжительной стычки Леви едва не вышел победителем, но все-таки был повержен Майком и оказался на коленях с приставленным к виску дулом.       Тогда Леви впервые увидел его. Капитан Эрвин Смит возвышался над ним, стоящим на коленях, как нерушимый монолит, и холодный нечитаемый взгляд проедал его насквозь.       Наказание за мародерство — расстрел. Но навыки ближнего боя против специалиста в этом вопросе Захариуса, а также упоминание направления, откуда Леви пришел, заставили глаза Эрвина блеснуть.       Он предложил альтернативу казни: жизнь и вербовка в его отряд. Просьбу освободить Фарлана и Изабель резко отклонили. Два аргумента, вытекающие один из другого: «они нас видели» и «их нельзя отпускать».       Вскоре Эрвин нашел решение, устроившее, главным образом, только его — у Леви просто не осталось выбора. Фарлана и Изабель оставят в деревне в качестве тайных агентов, так как после продолжительной оккупации там все еще могут оставаться коллаборационисты. Леви же будет завербован в отряд под полное подчинение Смиту.       — Таким образом, ты не сбежишь, зная, что они под носом у наших союзников, а они не сбегут, зная, что ты в наших руках. Это рискованно. Но я готов попробовать.       Тогда Леви хотелось плюнуть ему в лицо.       Сейчас…       Сейчас мысли на его счет у Леви расплываются. Он не может сказать, что злость на капитана прошла окончательно, однако она трансформировалась во что-то… иное. Леви хочется знать, ему хочется допытаться до сущности Эрвина Смита, понять, что скрывается за маской идеального командира и героя нации.       Жан достает из сумки бережно закутанные в ткань пластинки, разворачивая.       — О, черт! Да ладно! — вскрикивает Конни.       — Дай посмотреть, что раздобыл, — требует Флагон. И когда Жан поворачивает к нему обложку, радостно восклицает: — Гленн Миллер! Отлично!       — Где взял? — спрашивает Спрингер, выкатив глаза.       Жан довольно хмыкает.       — Марко достал.       Марко — агент Сопротивления под прикрытием и главный связной с отрядом Эрвина. За время своего пребывания здесь, Кирштейн, похоже, не только сработался с ним, но и сдружился.       — Просто улет! Уже достало слушать это французское дерьмо. Без обид, Жан, — комментирует Флагон и скашивает взгляд на Леви, — и Леви тоже. Ты же, технически, тоже француз.       В особняке они нашли коллекцию старых французских пластинок, которые в большинстве своем были уже испорчены, а те, что годились, они уже заслушали до дыр.       Леви выгибает бровь.       — Технически?       — О, брось, — фыркает Флагон, — ты понял, что я имею ввиду.       То, что Леви — еврей. Здесь это, конечно, не оскорбление, а скорее констатация факта. Так Леви представил себя при первом появлении и так теперь его воспринимают. Леви родился и жил во Франции, но вся его семья — евреи. По крайней мере, та часть семьи, о которой ему известно.       — Эй, ребята! — зовёт Конни, привлекая всеобщее внимание. — А что у меня есть…       Он заговорщицки достает из-за спины бутылку из темно-зеленого стекла, слегка облепленную песком.       — Что это? — спрашивает Нанаба.       — Вино. В подвале нашел. Кто-то из прошлых хозяев припрятал, а я вскрыл тайник.       — Вижу, что вино. Думаешь, разумно налакаться в разгар миссии?       — Да пара глотков всего! — бунтует Конни. — До пересменки еще два часа! Капрал?       Спрингер с мольбой устремляет взгляд на Флагона, и тот делано хмурится, словно размышляя, стоит ли дать поблажку младшим по званию.       — Ладно, — машет он рукой, позволяя. — Пара глотков, Спрингер, я считаю! Если что, когда будешь менять Бернера в лесу, вместо трех часов отстоишь все шесть.       — Есть!       Конни радостно вскрывает бутылку и делает первый, довольно внушительный глоток.       Нанаба хмурится сильнее.       — Это был ра-а-аз…       — Спрингер.       — Да чего, мать вашу?! Я один раз глотнул!       — Сюда дай, — с усмешкой требует Туррет, и Конни расслабляется, передавая бутылку капралу.       Флагон отпивает и затягивается папиросой, с наслаждением выдыхая дым.       — Хорошо-о-о.       — Вы все некомпетентны. Это, надеюсь, ясно? — спрашивает Нанаба строго, но видно, как улыбка трогает уголок ее губ.       Пока Конни уговаривает Армина выпить, Жан заряжает проигрыватель.       — Merde! Поцарапанная, — он разочарованно цыкает, рассматривая пластинку.       — А ты чего ожидал? Половина тех, что мы нашли, вообще слушать невозможно, — парирует Флагон.       Вскоре из динамика раздаются веселые звуки джаза.       Музыку они включают не каждый вечер, да и не каждый вечер выдается таким спокойным. Обычно все занимаются своими делами, разбредаясь по комнатам особняка.       Но в редкие моменты свободных часов они стараются как-то скрасить досуг, чтобы не было совсем уж тоскливо. Ввиду секретности миссии они не только почти не общаются с другими людьми, но даже не получают почты.       Армин сдается, когда к уговорам Конни подключается Жан, и делает глоток вина из горлышка. Слегка морщится и вытирает рот тыльной стороной ладони.       Джазовая мелодия увлекает Леви в состояние покоя. Он не может сказать, что ему в полной мере уютно или спокойно, но, находясь в обществе этих людей, он как будто позволяет себе слегка отпустить. Лениво следить из-за слегка опущенных век за тем, как дурачатся юные члены отряда, как более старшие также разрешают себе немного улыбок и смеха.       — Армин напился и забыл все шифры, — дразнит Конни.       — Я не забуду ничего даже под угрозой расстрела, — сурово отзывается Арлерт.       — Я, кстати, еще кое-что нашел в подвале, — Конни торжественно поднимает вверх консервную банку с этикеткой «Персики в собственном соку».       — Это Саши, — замечает Армин.       — Ага, она выменяла их у Марко за до хрена денег, — соглашается Жан.       Улыбка Конни становится шире.       — Я открою ее.       — Оставь девчонке ее чертову банку или она отгрызет тебе щеку, — внезапно вставляет Леви, заставляя несколько пар глаз обратится к нему. Словно они забыли, что он тоже здесь. Или привыкли, что он не особо часто открывает рот.       — Агх! Ладно, пусть Саша жрет свою гребаную заначку в одну рожу, — ворчит Спрингер, отставляя «Персики в собственном соку» на стол.       — Эй, Леви, вина будешь? — предлагает Флагон.       — Не думаю.       — А не думаешь не быть такой гребаной задницей?       — О чем ты? Я душа этой чертовой компании.       Туррет фыркает, отдавая бутылку Армину. Арлерт находит взглядом сидящих в тишине Эрена с Микасой и как будто стыдиться, что забыл о них на время.       — Эрен? — зовет он тихо. — Будешь?       Он протягивает ему бутылку и ловит на себе тяжёлый, почти дикий взгляд Йегера.       — Думаешь, это разумно? — интересуется Флагон.       Эрен зло стреляет глазами в его сторону и почти выхватывает бутылку из рук Армина.       — Я выпью, — говорит он со страшным акцентом.       На английском Йегер говорит ужасно. На французском чуть лучше, но все равно из ряда вон плохо.       У Леви до сих пор стоит перед глазами картина их с Микасой бегущих через высокую траву в поле средь бела дня, как будто они окончательно сошли с ума и потеряли всякий страх. Юноша и девушка бежали, сцепившись за руки, и даже не подозревали, что снайперский прицел Саши уже следит за ними.       Всего через пару минут они оба оказались на коленях, пистолеты смотрели им в лоб, а их руки все так же были сжаты намертво, пальцы переплетены до белизны.       Едва мальчишка раскрыл рот, стало ясно: он — немец. Девчонке не требовалось говорить и слова: ее азиатская внешность и без того выглядела подозрительно. Эрен поведал, что хоть он и немец, но мать его — еврейка, отправленная в лагерь. А у Микасы евреем был отец. Судьба его сложилась так же. Мать — японка. И хоть Япония — союзник Вермахта, в быту сами азиаты в Третьем Рейхе воспринимаются с легким презрением. А потому они бежали вдвоем, едва ситуация в стране стала невыносимой.       История, схожая с Леви, могла бы даже тронуть, но он и не дрогнул. Слишком много лгунов и лжесоюзников было в его жизни, а доверять немцам он не может уже, кажется, на физическом уровне.       Судьба их решалась просто, как и в случае Леви и его банды. Снова два ясных утверждения, вытекающих одно из другого: «они нас видели» и «их нельзя отпускать». К тому времени Леви уже выучил, что, хоть Эрвин и создает впечатление непробиваемой военной машины, он вовсе не стремится исполнять смертельный приговор по щелчку пальцев. Что, впрочем, не обязательно отражает его душевные метания — в первую очередь капитан думает о выгоде для миссии.       Эрен обронил какие-то непонятные междометия, ругая пялящихся на них бойцов, и Леви буквально мог видеть, как лампочка загорелась у Эрвина в мозгу. Смит выведал у Йегера перевод слов. Это оказался саксонский диалект. Тогда они оба — капитан и беглец — поняли, что у последнего есть козырь в рукаве.       Мальчишка предложил себя в роли переводчика в обмен на их с Микасой жизни. Эрвин справедливо заметил, что все в его отряде владеют немецким в той или иной степени, а лично он владеет им превосходно. Однако капитан изучал высокий немецкий и, хоть, без сомнения, знакомился с диалектами, просто физически не мог выучить все. Именно на это и надавил Эрен, смекнув, что к чему.       Мальчишка-беглец немедленно подвергся проверке и смог, наконец, пролить свет на то кодовое сообщение, что отряд перехватил неделю назад, но так и не смог до конца расшифровать. Некоторые слова были незнакомы ни Эрвину, ни Армину. Не помог и англо-немецкий словарь, который они имели с собой. В особняке был найден франко-немецкий словарь, что не сильно спасло. Жан мог бы помочь с переводом, но нужных слов не нашлось и там.       С помощью Эрена Эрвин подтвердил свои догадки насчет тех трех ферм, что они подозревали. Разумеется, никто не дал ему полное сообщение. Едва юноша ответил на все интересующие капитана вопросы, его тут же связали и заперли вместе с Микасой в пустующей комнате второго этажа. Настало время, как и в случае с Леви, доложить в Лондон руководству и дождаться их позволения присоединить к отряду гражданских. Также следовало проверить их личности.       Вердикта в случае этой парочки пришлось ждать дольше. Если Леви, хоть и считался ненадеждым элементом, все же гражданин Франции, то этот дуэт перебежчиков не внушал доверия совершенно. К тому же, связь с Лондоном проходила раз в трое суток в определенные часы и длилась всего двадцать минут. Приходилось общаться коротко и по делу, все сообщения были зашифрованы, и требовалось также получить перевод.       Спустя неделю Армин принес Эрвину расшифровку: «Эрен Йегер не найдено. Совпадение Зик Йегер Унтерштурмфюрер СС. Действуй по своему усмотрению».       Тогда Эрвин без промедлений ворвался в комнату, где их держали, и дуло пистолета во второй раз приставили ко лбу Эрена. И тогда Эрвин поразил Леви. То, как он всего неделю назад спокойно обсуждал с юношей перевод, а теперь без колебаний приставил оружие к его голове… Леви ощущал мощь и силу, исходившую от Смита. Ощущал всем телом, до кончиков гребаных пальцев. И впервые эта непоколебимость вызвала в нем не отвращение, но… восхищение. Леви восхищался Эрвином, думая, что у этого человека, должно быть, не осталось души.       Эрен быстро признался, что Зик Йегер — его старший сводный брат. Но он ничего о нем не слышал с начала войны и более того, бежать решил во многом из-за него. Ведь брат не простил отцу женитьбу на еврейке, когда его первая жена скончалась. Зик помешался, возненавидел отца и младшего брата — еврейское отродье. По словам Эрена, они никогда не были близки, и со времени бегства он ни разу не искал контакта.       Эрвин выслушал его молча и ушел. А еще через пару дней вернулся и велел развязать им руки, выдать сменную гражданскую одежду, но ни на секунду не оставлять одних.       «Фриц» и «узкоглазая» — так их называли еще добрую неделю, пока не сочли нужным обращаться по имени. Даже теперь, когда отряд немного привык, им все равно запрещается разговаривать на немецком или шептаться так, чтобы никто не слышал, о чем они говорят.       Более молодые солдаты оттаяли чуть быстрее, иногда обращаясь то к Эрену, то к Микасе, чтобы предложить им еду, папиросу или просто узнать, как жилось при Третьем Рейхе. Старшие все еще сохраняют холодный нейтралитет, не заговаривая без нужды.       Леви, ввиду схожего положения, часто остается в особняке с ними и попросту раздает им указания по обслуживанию дома, стирке или уборке. На задушевные разговоры Леви не тянет совершенно, а Эрен, кажется, не против завести пару таких, чувствуя в Леви, как в беженце и невольном участнике отряда, какое-то родство. Леви успешно обрывает все его попытки открыть рот на тему чего либо, что не касается работы по дому. Микаса больше напоминает Леви его самого. Она не стремится найти контакт, зато спокойно и четко выполняет инструкции с предельной точностью, даже если ей нужно выстирать белье или разложить банки консервов аккуратно в подвал.       — Что это у вас тут, вечеринка, а я не приглашена? — внезапно раздается голос Ханджи, вырывая Леви из его размышлений.       Он оборачивается, чтобы увидеть ее саму, прильнувшую к перилам лестницы второго этажа.       — Малышня распивает алкоголь на глазах капрала, — саркастично отзывается Нанаба.       — Этот капрал нам все и разрешил, — вставляет Конни, делая свой законный второй глоток.       — И этот капрал очень этим доволен, — отзывается Флагон. Он отнимает бутылку у пьющего теперь Жана, и также с наслаждением прикладывается к вину.       — Полный балаган, — с улыбкой заключает Ханджи. — И куда только Эрвин смотрит? Где он, кстати?       — Сама как думаешь? — Туррет кивает на запертую дверь кабинета.       Зоэ понимающе хмыкает и проходит вглубь комнаты.       — Эй, док, — зовет Флагон, — не посмотришь плечо?       Ханджи опускается рядом с ним и принимается осматривать уже неплохо зажившую пулевую рану. Флагон заработал ее неделю назад, когда на очередной вылазке часть отряда столкнулась с немецким патрулем. Тех оказалось всего двое против троих из «Крыльев Свободы», но действовать надо было тихо. Они расправились с немцами при помощи ножей, что не уберегло Туррета от повреждения. Благо, пуля прошла по касательной, не сильно задев мышцы.       — Жить будешь, капрал. Подумаешь сто раз, прежде чем соваться в бой?       — Как будто у нас был выбор! К тому же, эта вылазка во многом подтвердила наши догадки, а?       Наткнувшись на патруль в том секторе, они сделали вывод, что подозреваемые фермы не такие уж и заброшенные, какими считались. И скорее всего то, что они ищут, именно там. Производство составных деталей для ракет Фау-2. «Оружие Возмездия» Гитлера. Теперь Леви это знает.       После стычки с немцами, Эрвин решил собрать всю картину воедино: перехваченное Нанабой секретное сообщение, перевод Эрена и то, что рассказывал Леви во время многочисленных допросов на тему его маршрута сюда. Изначально, хоть он и был принят в отряд, никакие сведения ему не выдавались. Его не могли напрямую спросить про конкретные объекты, не вызвав подозрений, а посему Леви просто раз за разом перечислял, что видел на пути к деревне.       Однако патруль в, казалось бы, пустом секторе завершил картину. Эрвин организовал вылазку, в которой принял участие сам, а также Майк и — впервые — Леви. Вернувшись, Эрвин рассказал, наконец, ему всю суть миссии и выдал оружие. Пистолет, а также нож. И с этого момента Леви стал «своим».       — Умеешь стрелять?       — В теории.       Конечно, у Леви был опыт пользования огнестрельным оружием. Он забирал его у бездыханных тел, что они с Изабель и Фарланом находили в разрушенных деревнях, которые попадались на пути. Он стрелял, когда нужно было спасать свою или их жизнь. Или когда нужно было добыть еду. Но его вряд ли можно назвать умелым стрелком: Леви предпочитает холодное оружие — ножи и кинжалы. Их он тоже забирал немало. С ними быстро и просто, а главное — тихо. Один такой у него и изъяли, когда он был пойман отрядом месяц назад.       Эрвин обучил его стрельбе.       Они не могут по-настоящему использовать пистолеты: каждый патрон на счету, да и лишний шум привлек бы слишком много внимания. Но Эрвин показал ему, как правильно заряжать, наводить, целиться и, наконец, спускать курок.       Когда Эрвин прижался своим торсом к его, уверенно удерживая и наводя руку, Леви почувствовал… что-то. Эрвин не снял свою холодную маску, но, возможно, это сделал сам Леви. Так или иначе, это доверие, что он получил после месяца неизвестности — это почти откровение… Леви не думал, что это так важно для него, но оказалось — это чертовски важно.       Это все.       Пистолет приятно оттягивал руку, близость плеча Эрвина придавала уверенности действиям, спокойное размеренное дыхание, которое Леви ощущал, касаясь его груди, успокаивало.       Когда Эрвин отстранился, Леви почувствовал почти что разочарование.       — Эй, Леви, подвинешься? — спрашивает Ханджи.       Леви смотрит на нее так, будто только что увидел. Будто забыл, что она здесь. Да и вообще кто-либо еще. Его мысли ускользают из реальности, раз за разом возвращая его к Эрвину. Леви ничего не может с этим поделать. Думать о нем притягательно. Завораживающе. Приятно.       — Тут и так достаточно места, четырехглазая, — опомнившись, отзывается он, надеясь, что никто не заметил его замешательства. Он кивает на пустующее место на скамье.       Ханджи фыркает и плюхается рядом с ним.       У него с ней установились какие-то непонятные отношения на грани дружбы и взаимной издевки. Зоэ нисколько не пугают его резкие комментарии — она и сама имеет острый язык. В их первую встречу, когда та зашивала ему разбитую Майком бровь, она пообещала отрезать ему яйца, если он будет слишком много болтать.       — Ты же помнишь, что я могу назначить тебе наряд все очереди на кухне? — хитро улыбается она.       — Тогда твою порцию еды я тоже сожру.       — Честно говоря, последняя партия консервов такое дерьмо, что я, наверное, даже не буду против.       Входная дверь открывается и внутрь заходит Майк.       Он подзывает Флагона к себе.       — Поменяемся чуть раньше?       Туррет недовольно морщится. Он ловит взгляд, который Захариус кидает ему за спину, и улыбка озарения ползет по его губам.       — Ладно, лейтенант. Если тебе это так нужно. Верно, Нан?       Нанаба бросает на него вопросительный взгляд, а Майк, никак не поменявшись в лице, резко тычет его локтем под ребра.       — Эй! Да понял я, понял, ухожу.       Флагон скрывается за дверью, на ходу проверяя пистолет. Через мгновение снаружи доносится его разочарованный возглас:       — А ты сукин сын, лейтенант! На улице льет как из ведра!       И действительно, Леви теперь замечает, что с улицы доносится шелест дождя, усиливающийся с каждой секундой. В последние дни августа ливни идут все чаще.       — Вот черт, — вздыхает Ханджи. — Бедный Моблит. Надо приготовить ему что-то теплое, когда он вернется из леса.       Она треплет Леви по плечу, словно он ее ручной зверек, и уходит. В этом жесте сочится нежность, и Леви стыдится того, насколько сильно он ее ощутил.       Майк тянет носом и озирается по сторонам.       — Чем пахнет?       — Это вино, — поясняет Конни, потрясывая открытой бутылкой. — Такая изысканность — отрада для твоего чувствительно носа, а?       Майк отрицательно качает головой.       — Не то.       Он сканирует комнату на предмет запаха и обнаруживает стоящие в вазе колокольчики, выбивающиеся из общего антуража своей невинностью и простотой.       — Что это? — спрашивает Захариус, кивая на цветы.       — Ах, это, — Конни мягко улыбается. — Саша утром нарвала.       Майк хмыкает и пересекает комнату, устраиваясь на скамью рядом с Нанабой.       Кажется, что ему чужды любые проявления сентиментальности и такие мягкие штрихи, вроде букета диких колокольчиков, которые добавляют уюта, но вовсе необязательны. И это, думает Леви, может быть единственное, что их роднит. И все же, когда он делает маленькое движение и садится к Нанабе вплотную, становится очевидно, что он действительно пытается делать то, к чему совершенно не приспособлен.       — Красивые цветы, да? — спрашивает он тихо.       Нанаба оборачивается к нему, и ее губы трогает теплая улыбка.       — Да, пожалуй.       Спустя еще пару минут он решается пригласить ее на танец под веселые улюлюканья рядовых, устроившихся на полу. Странно было бы просить их уйти, учитывая, что холл — общая территория и вечерние посиделки — их общая отдушина. Однако Майк может использовать свое положение лейтенанта, чтобы хотя бы заткнуть им рты. Он бросает на свистящую и забавлявшуюся компанию строгий взгляд, и они замолкают, отводя глаза.       Хоть Майк и пригласил ее, ощущается, будто это Нанаба ведет его. Почти двухметровый солдат, он очень ловок в бою, но совершенно неуклюж, если дело касается танца. Нанаба, впрочем, не жалуется.       Через какое-то время Жан меняет пластинки, и из динамика доносится мелодия, которую Леви узнает. Он слышал ее еще в начале войны. Бодрый, бойкий мотив, так резко контрастирующий с их реальностью, и оттого, пожалуй, еще более ценный. In the Mood.       Ребятня, кажется, тоже улавливает это настроение. Улыбки озаряют их лица.       Жан немного мнется пару мгновений, а затем подходит к Микасе.       — Puis-je vous inviter à danser, mademoiselle? — спрашивает он с робкой улыбкой, протягивая руку.       Микаса поднимает на него озадаченный взгляд, не отпуская руки Эрена.       — Что?       — Danse, — поясняет Жан, смущаясь еще сильнее. — Танец. Tanzen?       — Отстань от нее, — огрызается Эрен, притягивая девушку к себе. Она мягко поглаживает его руку, сжатую своей, и отрицательно качает головой, глядя на Кирштейна.       — Ну и ладно, — отмахивается он, словно совсем не обижен. — Поищу себе другого партнера.       Он хватает сидящего на полу Армина за руку и тащит в центр комнаты, к Майку и Нанабе. Армин упирается, но Жан увлекает его в некое подобие дурашливого танца. А когда к ним присоединяется еще и Конни, все это начинает походить на форменное безумие.       Все это напоминает Леви, что большинство из них — вчерашние дети. Им всего по девятнадцать-двадцать лет, и они сейчас могли бы быть где угодно, только не здесь. Не в самом котле ужасной войны в десяти километрах от территории врага. Они не должны терять близких, товарищей, семью. Не должны убивать. Леви молнией прошибает мысль: он чувствует ответственность за них. Хотя и не должен. Хотя они ему никто. Но все же… Все же. Ему хочется защитить их от тягот и лишений, как никто не защитил его, и эта мысль неприятно холодит внутренности. Всех, о ком он заботится, рано или поздно забирает смерть.       — Мне надо идти, слушать передачи, — говорит Нанаба, когда мелодия заканчивается.       Она мягко касается локтя Майка, задерживая ладонь на пару секунд, чтобы дать понять: она уходит, не потому, что хочет, а потому, что должна.       Захариус кивает.       Когда Нанаба скрывается на втором этаже, он снова возвращает себе личину требовательного лейтенанта. Оглядев присутствующих, он строго бросает:       — Только попробуйте надраться, — его взгляд останавливается на Леви. — Когда Эрвин выйдет, скажи, чтоб нашел меня. Нужно обсудить детали следующей вылазки.       Леви кивает, и Майк уходит.       Пластинку переворачивают, и композиции из динамика вновь сменяют одна другую. Вскоре солдаты успокаиваются и рассаживаются по местам, устраиваясь на подушках. Льется тихая, размеренная речь, но затем стихает и она. Через некоторое время Леви обнаруживает, что вся его компания мирно дремлет, так и застыв полусидя-полулежа.       Уходить никуда не хочется. Осознание близости Эрвина, который сейчас за соседней стенкой, приятно греет мысли. Леви хочется дождаться его. Главным образом, чтобы узнать, чего он там такого надумал на тему готовящейся вылазки, в которую он обещал взять и его тоже. Трепет предвкушения пляшет на кончиках пальцев.       Спустя какое-то время Леви позволяет себе сделать глоток вина, оставленного рядовыми на столе. Просто чтобы немного унять мысли. Гребаное плацебо. Алкоголь вообще его слабо берет, тем более в таком количестве.       Леви смыкает веки. Музыка струится по телу. Он не спит. Сна ни в одном глазу. Но сейчас, когда он остался наедине со своими мыслями, он поддается их течению.       Его уносит далеко отсюда.       Скрип двери рывком возвращает его обратно.       Леви открывает глаза, чтобы встретиться с голубыми глазами напротив. Эрвин закончил работу и сейчас стоит в дверном проеме, глядя на него. Свет из кабинета мягко обрамляет его силуэт, расслабленный и застывший во времени.       Это мгновение тянется чертовски долго, пока Эрвин, наконец, не разрушает его.       — Леви? — зовет он слегка удивленно. Затем оглядывает комнату, обнаруживая половину своего отряда спящими на полу в странных позах. — Что здесь такое?       — Ханджи назвала это полным балаганом, — Леви кивает на почти опустошенную бутылку, которую поставил на стол. — Флагон считал глотки.       Эрвин выгибает бровь, и Леви кажется или… Нет, все так. Эрвин Смит улыбается. Мягко и тепло.       Леви не может в это поверить. За прошедший месяц он видел Эрвина бесчисленное количество раз: когда тот ел на кухне, выходил с совещаний; когда бесконечно допрашивал его самого, и когда чуть не пристрелил мальчишку Йегера; когда выходил после душа с влажными волосами, и когда пробирался через лес на их общей вылазке несколько дней назад. Но никогда Леви не видел его таким.       Он задерживает на нем взгляд дольше, чем необходимо, чтобы просто заметить.       Леви рассматривает.       Эрвин сейчас не недвижимая глыба. Он расслабленный и уставший, его губы не сжаты в тонкую линию, его глаза не источают лед. И пусть он все еще в форме, едва ослабленный галстук дает Леви понять: он позволяет. Наконец, Эрвин позволяет увидеть себя.       Сейчас перед ним Эрвин Смит — человек.       — Разбудишь их? — спрашивает Леви, чтобы как-то скрыть свою неловкость от этого осознания.       Эрвин отрицательно качает головой.       — Вещи при них, — он кивает в угол комнаты, где сгруженными лежат армейские рюкзаки, который каждый в отряде обязан иметь и держать всегда в непосредственной близости на случай срочной эвакуации, — смена караула через полтора часа. Неважно, где они будут спать.       — Майк искал тебя.       — Я зайду к нему позже.       Эрвин пересекает комнату, останавливаясь у стола. Долго смотрит на почти опустевшую бутылку вина и, к удивлению Леви, подносит ее ко рту, осушая до конца.       Он оборачивается к Леви и вновь позволяет себе мягкую, почти невесомую улыбку. Его губы слегка влажные и блестят в свете тусклой лампы.       Это вино заставляет Леви так думать? Нет, он выпил недостаточно, чтобы хотя бы начать терять контроль. Это он сам.       Эрвин подходит к проигрывателю и рассматривает лежащие рядом пластинки. Только теперь Леви замечает, что музыка доиграла и завершилась. Эрвин опускает иглу на новую пластинку, и теперь из динамика звучит что-то плавное, плывущее и слегка трагичное.       — Moonlight Serenade, — говорит Эрвин, узнав мелодию.       Он смотрит на Леви. Долго. Словно тоже изучает. Словно ищет в нем то, о чем тот даже не подозревает. Цепкий взгляд плывет по нему, заставляя Леви внутренне подобраться, будто готовясь к чему-то.       Эрвин выжидает, размышляя о том, что известно только ему. Леви хочется пробраться в эту голову и узнать, что же там такое. Но когда он уже собирается прервать затянувшееся молчание, Эрвин делает шаг к нему, протягивая руку, и предлагает:       — Потанцуем?       Леви моргает, не уверенный, что правильно его понял. Но протянутая рука не оставляет никаких сомнений.       — С чего бы это?       — Считай это душевным порывом.       Леви криво усмехается, памятуя свои прошлые размышления о том, что у этого человека нет души. Осознание, что смех Эрвин может трактовать иначе, заставляет его быстрее найти ответ.       Из всех отговорок Леви выбирает самую глупую.       — Я не умею.       С губ Эрвина срывается легкий смешок.       — Ничего. Мы, считай, тут одни. Никто не увидит.       Леви собирается возразить, что, как минимум, это увидит Эрвин, а как максимум — все это невероятно неуместно. Но затем он просто плюет на все и поднимается с места, принимая приглашение.       Словно чужими глазами он наблюдает, как Эрвин берет его ладонь в свою. Она кажется до смешного маленькой и хрупкой в его руке, но почему-то сейчас это не вызывает ни раздражения, ни обиды. Скорее Леви ощущает что-то колюче-тягучее под ребрами, чему не может дать точное определение.       Эрвин увлекает его в танец. Они не выбирают позиции ведущего и ведомого, а оба опускают свободную руку на спину другому и двигаются в такт.       Сложно назвать это полноценным танцем. Они просто покачиваются под музыку. «Даже Захариус справился лучше», — думает Леви, внутренне цокая языком. Но Эрвина, кажется, это совершенно не волнует.       Хват на спине Леви становится чуть сильнее: широкая ладонь уверенно прижимается и мягко скользит — чуть вверх, чуть вниз, — словно слегка поглаживая.       Леви не противится и не пытается вырваться. Он думает, что отпихнул бы любого другого, кто попытался бы так сделать. Да и Эрвина бы отпихнул еще пару недель назад. С другой стороны, Эрвин и не подошел бы к нему с таким предложением раньше.       Леви чувствует его размеренное дыхание и позволяет себе опустить голову ему на грудь. Он закрывает глаза.       Мелодия уносит его прочь. Тепло разливается по телу — почти жар. Теперь, вот теперь он действительно ощущает спокойствие… Надежность. Уют. Воспоминания возрождаются в его сознании. Те, что он думал, покинули его навсегда. Он думает о матери, о мягких объятьях, о вечернем чае на двоих, о разодранных коленках и играх в мяч во дворе, о Фарлане и Изабель, о смехе, о прикосновениях и заботе…       От воспоминаний сводит горло, и Леви с силой сжимает веки, стараясь не пустить память дальше, чтобы не видеть, к чему все в итоге пришло.       Эрвин, должно быть, чувствует то же, а потому спрашивает:       — Где твой дом, Леви?       Леви облизывает пересохшие губы.       — У меня его нет.       Все, что было его домом, уничтожено. В прямом и переносном смысле. У него есть только он сам.       — А твой?       Леви поднимает голову вверх, чтобы поймать выражение лица Эрвина. Тот на мгновение смыкает веки, переносясь в одному ему знакомое место. Уголки его губ ползут вверх.       — Небольшой городок на западе Англии. Спокойный и тихий. Там чертовски много дождей, но летом, правда, бывает тепло, — он делает паузу, усмехаясь своим мыслям. — Помню, как мальчишкой бегал по улице с местной шпаной, играл в шарики или салки…       — Nom de Dieu, t’as l’air d’un gosse en or, tout droit sorti d’une foutue carte postale, — бормочет Леви себе под нос, заставляя Эрвина рассмеяться. Но в смехе этом ощущается легкая горечь.       Он продолжает.       — Моя мать умерла, когда я был еще совсем мал. Отец был школьным учителем. Он умер на старой войне, когда мне было девять.       Леви вдыхает то отчаяние, что источает Эрвин, возможно, сам того не желая. Яркая мысль бьется у Леви в голове.       Он тоже одинок.       А они, в какой-то степени, даже похожи. Такие разные люди и разные судьбы — а все одно. Горечь, утрата, одиночество.       Внезапно Леви хочется вжаться в Эрвина со всей силой. Опереться. Даже упасть в его руки. Или позволить ему упасть в свои. И держать… держать…       Музыка затухает. Теперь игла вхолостую скользит по поверхности диска, выдавая лишь шуршание.       Они замирают, так и не выпуская друг друга из рук.       Леви хочется раствориться в этом моменте. Хочется сделать что-то, чтобы остаться. Выменять у времени еще пару секунд.       Тело Эрвина вдруг напрягается. Леви чувствует, как он вытягивается струной и отстраняется. Ему хочется запротестовать, но Эрвин обрывает его:       — Что-то не так.       Леви стряхивает с себя наваждение и оглядывается по сторонам. Шелест дождя снаружи смешивается с шорохом из динамика проигрывателя, но в остальном — тишина.       Однако Леви чувствует: Эрвин прав. Каким-то образом он улавливает что-то в воздухе, в полутонах и в окружении.       Секунду спустя сверху раздается крик Саши:       — Черт, капитан, тревога!       Внутренности Леви подскакивают вверх.       — Через поле приближаются люди. Идут организованно. Из-за ливня и травы я заметила слишком поздно. Человек пять.       — Свои?       — Нет.       — Сможешь разобраться?       Саша стихает, а через мгновения сверху раздаются выстрелы.       — Подъем! — рявкает Эрвин, и весь отряд как по щелчку подрывается с мест, словно они не дремали всего секунду назад. — Тревога! Противник на подходе. Всем вооружиться!       Вниз со второго этажа сбегают Нанаба и Майк, уже при оружии. Ханджи влетает секундой позже.       — Дерьмо, кэп! — кричит Саша. — Я сняла двоих, остальные попрятались в траве. Они двигаются на согнутых, я их не вижу!       — Спускайся вниз. Отобороняемся. Если их осталось всего трое, мы справимся.       — Есть!       Леви вытаскивает свой пистолет и быстро проверяет патроны. Заряжен. Кровь внутри закипает, но он заставляет себя оставаться спокойным. Сосредоточенность. Четкость. Скорость. Он справится. Они справятся.       — Твою мать, капитан! — раздается из-за входной двери голос Флагона. — Тревога!       Он не успевает больше сказать и слова. Грохот выстрелов доносится теперь от входной двери, а это значит, что они окружены. Секунду спустя дверь выламывается с ноги. Внутрь забегает мужчина, держа пистолет перед собой. Светлые волосы и густая борода. Холодный острый взгляд.       Саша, бегущая по лестнице вниз с винтовкой наперевес, оказывается прямо напротив него в паре метров.       Выстрел.       Саша замирает.       Красное пятно расцветает на ее кителе прямо под грудью. Кровавые капли брызгают на стоящие рядом в вазе колокольчики, и эта картина впивается в память Леви клеймом. А секунду спустя исчезают и цветы, когда тело Саши с грохотом падает на пол, задевая рукой стоящую рядом вазу. Хрусталь звенит и рассыпается по деревянным доскам горстью фальшивых алмазов.       Все взгляды устремляются к ней, но Эрен… Эрен смотрит прямо перед собой. Его глаза как стекляшки застывают, когда он встречается взглядами с тем, кто застрелил Браус. Словно завороженный, он шепчет:       — Зик…       Леви резко оборачивает голову, вцепляясь с Йегера взглядом.       Воспользовавшись замешательством врага, Эрвин стреляет, задевая его плечо. Мужчина скрывается за дверным проемом, отделяющим холл от небольшой прихожей. В дом забегают еще люди, стреляя на ходу.       — Саша! — кричит Конни, и его голос будто рвется. Он бросается к ней, лежащей на полу, бледной и хрупкой, как лепесток белой розы. Армин рывком удерживает его и тянет прочь.       — Sacs à dos — prenez-les! On part! — командует Эрвин, переходя на французский. Есть надежда, что напавшие не знают, кто они. Тогда можно попытаться выдать себя за партизанскую ячейку маки.       Бойцы хватают свои рюкзаки, пока Эрвин и Леви отстреливаются, давая им время.       Эрвин находит взглядом Жана и кивает в сторону Саши.       — Prends son fusil.       Жан всхлипывает, когда под грохотом пуль подбегает к телу Браус и выхватывает ее винтовку.       — Couvre-moi! — приказывает Эрвин Леви, и пока тот отстреливается, переглядывается с Армином, чтобы убедиться, что все коды и шифры при нем.       Затем он ловит Майка. Команда ясна: забрать из кабинета портфель со всеми сведениями. Остальное сжечь.       Эрвин возвращается к стрельбе, пока весь отряд выбегает через заднюю дверь, отстреливаясь от тех, что идут с поля. Через мгновение из кабинета раздается треск и жар огня.       — Derniers, vous! — кричит Захариус, уже выбегая из дома.       Эрвин стреляет еще раз — попадает одному в грудь, Леви — другому в плечо, и оба они хватают свои рюкзаки и выбегают, нагибаясь от пуль.       Уже снаружи они видят Флагона, который висит на Майке, удерживая руку у живота. Из-под пальцев сочится кровь.       — Идти сможешь? — быстро спрашивает Эрвин.       — Смогу даже бежать. Кривой фриц меня едва задел.       Эрвин кивает и уводит свой отряд к лесу, где будет проще скрыться. Стоит стена дождя, и ноги разъезжаются, когда они карабкаются на склон, но никто не сбавляет темпа. Майк, Конни, Жан и Армин стреляют в преследующих, и вскоре их тела падают на землю.       Уже у первых деревьев к ним подбегает Моблит. Запыхавшийся, он в ужасе оглядывает своих сослуживцев. На Ханджи взгляд задерживается на мгновение дольше, и, увидев ее, Бернер, кажется, чуть выдыхает.       — Капитан, я услышал выстрелы! Они, похоже, прошли в обход меня…       — Уходим! — прерывает его Эрвин.       Уже на ходу Моблит спрашивает:       — Саша?       Скорбное молчание служит ему ответом.       Мысли Леви колотятся о черепную коробку. Кто-то их сдал… Кто-то их сдал! А это значит, что кого-то из тайных агентов могли поймать. Фарлан и Изабель. Даже если схватили не их, про них могли рассказать.       Он не успевает даже до конца оформить решение: ноги сами собой поворачивают в сторону, и он уже готовится бежать к деревне.       Крепкая рука хватает его за ворот.       — Куда это ты собрался, ублюдок? — шипит Майк.       — Пусти! — рявкает Леви, готовый вступить в бой.       Умом он понимает, что в этом нет смысла, что, побежав за ними и к ним, он выдаст их точно. Но сердцем чувствует, что должен сделать хоть что-то.       Взгляд голубых глаз снова находит его — теперь снова холодный и стальной.       — Нет, Леви. Уходим.       И он повинуется. Все же вырывается из хвата Майка, но продолжает следовать за всеми.       Поднявшись на склон, они останавливаются проверить, есть ли за ними погоня. Леви оборачивается на особняк, объятый огнем. Должно быть, пожар и жертвы задержали их, но расслабляться не стоит.       Теперь нужно двигаться тихо и осторожно. Если они сумеют, то смогут замести следы.       — Куда? — коротко спрашивает Майк.       Теперь Леви замечает, что тот тоже ранен. Он сжимает окровавленную руку, но держится бодро.       — К заброшенной церкви. Вглубь, на нашу территорию. Есть шанс, что они туда не сунутся пока что.       Флагон пошатывается, и Леви подхватывает его, перекидывая руку себе через плечи. Отряд начинает движение.       Теперь дождь на их стороне: он скрывает следы и их самих за своей стеной. В шуме не слышны шаги. Остановки каждые двадцать метров, чтобы сверить маршрут и проверить наличие «хвоста». Майк, не смотря на рану, ведет. Эрвин замыкает.       — Не могу поверить, что ты хотел сбежать, — недовольно хрипит Флагон у его уха во время очередной остановки.       Он отстраняется, чтобы проверить рану и немного передохнуть перед очередным заходом.       — Но не сбежал же, — фыркает Леви и тянет к нему руку. — Идем.       Он почти делает шаг вперед, как Туррет вдруг хватает его за локоть, заставляя остановиться.       — Осторожно, — кивает он вниз, и Леви замечает натянутую между стволов проволоку. Растяжка. Он чуть не попался.       Леви отступает, не сводя с нее глаз. Флагон следует его примеру. Он озирается по земле и едва успевает сделать пару шагов назад…       Грохот.       Леви инстинктивно отскакивает и падает на землю, закрывая голову руками. Чувствует, как обжигает ногу и голову сбоку. В уши словно набили ваты. Голова звенит.       Отлежавшись пару секунд, он открывает глаза. Пространство перед ним плывет, и он заставляет себя сфокусировать зрение. Рывком он ощупывает ногу. На месте, но кровоточит. Затем рука тянется к уху, и он проходится по ушной раковине. Чувствует, как кровь стекает по лицу, но и ухо тоже на месте.       Рядом слышится хрип.       Леви оборачивается и видит Флагона, лежащего на земле. Его ноги — а вернее, то, что от них осталось — раздроблены в непонятное месиво. И даже в темноте Леви видит красную лужу, растекающуюся по земле. Обломки гранаты вспороли ему живот: теперь крови столько, что не видно даже цвета формы.       Леви подползает к нему, с ужасом осознавая, что тот еще жив.       — Твою мать, как тупо… — хрипит он, и алые струи выплескиваются из его рта, пузырясь на губах. Леви хватает его за руку, крепко стискивая, и они встречаются взглядами. — Ле-е-е…       Глаза Флагона стекленеют и через миг закрываются.       Только теперь Леви осознает, где он и что он.       Он пытается подняться. Тут же кто-то подхватывает его, когда он пошатывается и едва не падает. Конни. На нем нет лица.       Леви оглядывается, вспоминая, что он здесь не один. Все застыли в оцепенении, глядя на тело Флагона у его ног. В этот раз никаких криков: Нанаба закрывает рот рукой, кусая пальцы; Жан, Армин и Моблит стоят с застывшими глазами; Ханджи сжимает губы; даже Эрен с Микасой замирают в скорбном молчании.       Только Эрвин и Майк не теряют голову.       — Идем, — командует Эрвин, бросив на тело на земле лишь короткий взгляд. — Взрыв был хорошо слышен. Придется сменить маршрут и идти в обход. Дольше, но надежнее. Моблит, забери пистолет Флагона.       Дальнейшая дорога проходит в полной тишине. Только спустя полчаса они перестают обшаривать землю глазами на предмет похожих ловушек, тогда идти становится чуть легче.       Леви все еще слышит звон в ушах. Ханджи перетянула ему рану, чтобы он не оставлял следов. Леви не чувствует боли. Он видит перед собой стеклянные глаза Флагона и его конечности, разбросанные по земле. Глаза жжет, но он не плачет. Просто продолжает идти.       Когда они добираются до церкви, темное небо начинает розоветь.       В разрушенной постройке они проверяют каждый угол, каждый поворот и каждый закуток на предмет ловушек и засады. Только когда они убеждаются, что все чисто, они могут, наконец, выдохнуть.       Стоит им расположиться и скинуть все рюкзаки в общую кучу, Леви находит взглядом Эрена, сидящего на полу, и рывком подлетая к нему, хватает того за шиворот.       — Что ты там вякнул? — шипит он сквозь зубы. — Когда гребаный фриц пристрелил Браус, что ты пролепетал?       Эрен бросает на него почти животный взгляд.       — Зик, — говорит он сквозь силу.       — И что это, мать твою, значит? Хочешь сказать, это был твой братишка эсэсовец?       — Да.       Леви не дает ему больше сказать ни слова. Он резко хватает его за шею, сжимая пальцы.       Эрен пытается отбиться, но Леви не отпускает. Он душит все сильнее и сильнее, пока из горла Эрена не начинают вырываться сухие хрипы.       Леви чувствует, что Эрвин смотрит. Смотрит и не пытается остановить. Его стальной взгляд он ощущает кожей. Эрвин выжидает.       Когда осознанный свирепый взгляд Эрена начинает потихоньку ускользать…       — Леви.       Леви отпускает как по щелчку, и отстраненная мысль пролетает в его сознании: когда это он стал слушаться Эрвина беспрекословно? Как так получилось, что он теперь ждёт его приказа, чтобы сделать что-то или не сделать?       Он словно привязал его к себе невидимыми нитями, а Леви сдался добровольно. Хотя не планировал. Хотя не верил, что сможет.       Йегер заходится диким приступом кашля, который даже со стороны ощущается как разодранное в кровь горло. На его шее красные следы, что скоро, несомненно, станут синяками.       Эрвин ждёт, пока тот не сможет сделать полноценный вдох. Когда он, наконец, втягивает открытым ртом воздух, Эрвин бьет его носом сапога в лицо. Брызнувшая кровь заливает его подбородок и рубашку.       Микаса дергается, чтобы бросится Эрену на защиту, но ее тут же хватает сзади Моблит, не давая шевелится. Она пытается высвободиться, так что Бернеру приходится действительно прикладывать все силы, чтобы удержать ее.       — Прошу вас, не надо, — ее голос звучит тускло, но твердо. В нем Леви слышит тревогу.       Эрвин едва бросает на нее взгляд и тут же вновь обращает его на Эрена, утирающего кровавые сопли рукавом. В третий раз он наставляет пистолет на его голову.       — Ты нас сдал?       — Нет.       — Ты передал сведения своему брату?       — Я вас не сдавал. Я не знал, что Зик служит тут.       Йегер хрипит точно лает дворовая шавка. Глаза его блестят от застывших слез, но в них не обида и горечь — злость.       — Почему я должен тебе верить? — холодно спрашивает Эрвин.       — Он убил мою мать. Сдал в лагерь. И отца сдал. Возможно, он тоже мертв. Я не прошу жалости или снисхождения — я прошу дать мне шанс отомстить.       Эрен поднимет на Эрвина взгляд. В нем плещется не отчаяние или обида — там горит ярость. Впервые Леви видит не дикого мальчишку, он видит охваченного гневом человека, и гнев этот может быть страшен.       Эрвин смотрит на него очень, очень долго. В какой-то момент Леви кажется, что тот спустит курок. Но затем Эрвин убирает пистолет и отходит в сторону, кивком позволяя Моблиту отпустить Микасу.       Она присаживается к Эрену вплотную и принимается стирать кровь с его лица.       — С этих двоих глаз не спускать, — приказывает Эрвин, оглядывая всех своих бойцов. — Если напавшими руководил Унтерштурмфюрер СС, то, возможно, они действуют по наводке Службы безопасности — они занимаются контрразведкой. Есть шанс, что они не знают точно, кто мы. Ханджи, займись раной Майка. Остальные, переоденьтесь в сухую одежду, посмотрите, сколько у всех воды. Пока отсидимся. Как только поймем, что «хвоста» нет, Жан попробует связаться с маки в лесу. Мы с Леви дежурим первыми.       Он кивает Леви, командуя идти на улицу. Тот оглядывает отряд, который уже принялся исполнять приказы в полной тишине, и шагает за Эрвином наружу.       Они садятся на поросший мхом поваленный ствол дерева и молча смотрят на лесную рябь. Птицы чирикают где-то вдалеке меж деревьев. Алый рассвет озаряет небо. Дождь прекратился, и все пространство вокруг пропитано влажной свежестью. Листва шелестит, разгоняемая легким ветром.       Рана на ноге, перетянутая повязкой, пульсирует тупой болью, разнося ее по телу. Кровь на лице засохла, и кожа под ней зудит. Спутанные грязные волосы липнут к лицу — Леви одергивает их рукой и морщится.       Вдали он замечает скопление яркого фиолетового цвета: колокольчики — наверняка, последние в конце лета. Леви вспоминает кровавые пятна на лепестках, и воспоминание это жжет ему грудь.       — Если выберемся и миссию не свернут, я назначу тебя капралом, — вдруг говорит Эрвин, глядя вперед.       Леви вскидывается, резко оборачиваясь к нему.       — С какой стати?       — Я потерял одного сегодня. А ты теперь проверен боем.       — Я пытался сбежать.       — Но не сбежал. В этом все и дело. Я знаю, куда ты хотел уйти, и ценю, что не сделал этого.       Мысль о Изабель и Фарлане стягивает ребра стальным прутом. Даже если они выживут, он, скорее всего, никогда их больше не увидит.       — Зря я позволил вам завербовать их и оставить в деревне.       — Альтернативой был расстрел, ты же знаешь.       — Ты должен был отпустить их, — упрямо повторяет Леви.       — Я не мог этого допустить, — ровно отвечает Эрвин, глядя ему в глаза. В его утверждениях нет былой стали, но он и не оправдывается. Это как будто… Он объясняет.       — Они бы ничего не сказали про вас. Они ни черта не знали и просто ушли бы дальше, оставив вас и эту чертову деревню позади.       — Я не мог так рисковать. Эта операция слишком важна.       Леви втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Он понимает, что Эрвин прав, но от этого не легче.       — А теперь из-за тебя их убьют, — говорит он жестко, намеренно желая уколоть. Если Эрвин принял такое решение, то должен осознавать все последствия. Подумав немного, Леви добавляет: — Или из-за меня.       — Леви.       — Нет, — он отворачивается от его глаз. Ему сложно в них смотреть. Почти невыносимо. — Не смей ничего мне говорить. Ты не понимаешь: я был ответственен за них. Не стоило мне соваться на тот склад и позволять им.       — Только что на моих глазах погибло двое моих бойцов.       — На твоем лице не дрогнул ни один гребаный мускул.       — Это… — Эрвин прикрывает глаза и устало трет их пальцами. — Я не могу себе это позволить. Потому что у нас есть миссия и потому что еще остались люди, за которых я отвечаю. За их жизни. Я многих потерял за эти годы и научился жить с этим. Но я помню каждого. Каждое лицо, каждые глаза, каждые последние слова, если у них была возможность их произнести.       Стеклянные застывшие глаза Флагона всполохом являются в памяти. Леви смотрит на свою ладонь, измазанную его кровью, и ему хочется стереть ее сиюсекундно.       Его последними словами была попытка позвать его по имени.       Последний вздох Саши. Она даже не успела ничего понять — просто бездыханная рухнула на пол.       Эти картины застывают у Леви перед глазами, и, взглянув на Эрвина, он понимает, что тот видит их тоже.       Они сидят молча еще какое-то время, борясь с воспоминаниями или принимая их. Затем Эрвин вздыхает и оборачивается к нему.       — Мне нужен такой человек как ты, Леви, — уверенное спокойствие возвращается в его голос. — Ты ловок и точен в бою, не теряешь голову. Ты не упускаешь детали. Я тоже слышал, как Йегер шептал имя брата, и собирался разобраться с ним позже. Но ты меня опередил, — он слабо усмехается и продолжает. — Но вместе с тем, ты можешь посмотреть на все с другой стороны. Ты заботишься о людях, если считаешь их «своими». Ты не готов разбрасываться жизнями. Я признаю оправданность жертв, но мне нужно, чтобы кто-то иногда одергивал меня… Майк хороший помощник, но он, скорее, такой же как я. Ты другой.       Вечность проходит по ощущениям Леви, пока он смотрит в голубые глаза. В них нет сейчас ни холода, ни тепла, ни стали, ни доброты — там просто… Эрвин. Такой, какой есть.       — Я тебе верю, — заканчивает тот, заставляя Леви потеряться.       Он не знает, что сказать. По привычке огрызнуться или ответить пустым «спасибо»? Это все не то, что он желает выразить, но нужных слов не подобрать.       В конце концов, он просто кивает и вновь устремляет взгляд в лесную даль.       Мысли против воли несут его разум к моменту их совместного танца, который был совсем недавно, но уже так далеко. Леви вдруг осознает, что тянется к этим ощущениям, пытается воскресить в памяти касания, откровения, а самое главное — умиротворение, покой и уют.       Ложь. Всего этого больше нет —сгинуло в горящем особняке. А может, и не было вовсе…       Чувства эти так инородны, что Леви хочется достать нож и выковырять их из себя. Кромсать грудь, пока не пройдёт. Вместо этого он спрашивает:       — У тебя есть кто-нибудь дома? Кто ждет тебя.       — Нет. Была одна девушка. Мари, — Эрвин на секунду прерывается, улыбнувшись воспоминаниям. — Когда я ушел на фронт, сказал ей, чтобы забыла меня, — он замолкает, размышляя о своем, затем говорит вновь: — Сейчас я иногда думаю о ней, но это скорее мысли о доме. Не думаю, что все еще люблю ее.       Леви не стоило бы удивляться, и все же он удивлен. В то время, как многие солдаты живут мыслью о любимых дома, Эрвин добровольно вырвал это из своей жизни.       — Ты действительно одержим этим, — говорит Леви. — Войной.       Эрвин вскидывается и резко оборачивается к нему. Впервые Леви видит в нем такую злость. Многое он говорил в его адрес, что не трогало его души, но сейчас, кажется, он действительно задевает то, что болит.       — Не войной, — с напором отвечает он. — Победой. Я верю — мы победим. Если мне суждено принести себя в жертву ради этого — так тому и быть.       Рассветное солнце выплывает из-за крон деревьев, освещая золотом пространство вокруг. Небо розовеет, и птицы поют громче.       Леви думает: «Должно быть, такие люди и выигрывают войны».