Нежные оковы

12 августа 1995 года. Семейное поместье стояло особняком от остального мира, будто магия рода отталкивала всё лишнее. Отталкивала не только волшебников, но и обычных маглов, хотя и оно стояло на отшибе. Снаружи — вылизанная аристократическая строгость: высокие окна с тяжёлыми ставнями, чёткие линии фасада, остроконечные крыши, покрытые серой черепицей. Но внутри всё дышало сдержанным теплом и старинной магией. Дом был живым. Он знал своих, чувствовал их и хранил. В доме стояла тишина, словно застывшая в утреннем воздухе. Единственным звуком был лёгкий шелест листьев растений, принадлежащих хозяйке этого величественного жилища. Просторная комната длинноволновой брюнетки дышала по-своему. Ее комната была пропитана ароматом старинных книг и пергамента, как будто напоминание о библиотеке, о забытых страницах, в которых писатель выложил душу, но по ночам всё это перебивал свежий воздух, ласкающий её тёмные волосы и по-своему перелистывая открытую книгу, которую оставляла она. Мирель. Аристократка стояла возле окна, вглядываясь в сад, который потерял свою красно-зелёную красоту, ей на смену медленно приходила суровая осень. В пальцах — чашка с травяным отваром. Она не любила сладкое, как мать, и не пила крепкий кофе, как брат. Её вкус был тонким, но не вычурным. Как и она сама. Мирель Эйвери умела быть идеальной, той, которую хотела видеть ее мать. Учтивой, спокойной, с ровной осанкой и холодным взглядом, которого требовали от дочери чистокровного рода. Она выучила правила, прежде чем научилась говорить, и всегда знала, как держать лицо, когда внутри всё горело. Она была создана, чтобы соответствовать. Но внутри — ни дня не переставала мечтать о том, каково это: быть собой, а не чьим отражением. В ней было нечто…иное. Больше жизни. Больше чуткости, что ожидалось от Эйвери. Семья всегда чувствовала в ней эту “неровность”, эту неформатность. Особенно отец. — Опять не спишь? – мягкий, почти ласковый голос вывел ее из сгустка мыслей. – На пороге стояла высокая женщина с чёрными, как и ночь, волосами. В ее глазах считалась мудрость женщины, глубина ее мыслей и силы, прожившей достаточно, чтобы понять замысел любого. — Думаю. – спокойно почти тихо ответила Мирель оставив чашку в подоконнике – — Ты всегда думаешь по утрам, – с мягкой усмешкой заметила мать, приближаясь. – В этом ты вся в Дориана. Моргана аккуратно убрала тёмную прядь с лица дочери, словно это был давний ритуал, важный только для них двоих. — Сегодня все будут дома. Даже он. Мирель не ответила, но в её глазах мелькнула искра. Дориан. Её старший брат. Её ориентир, её самый надёжный человек, даже если он и прятал свою нежность за суровой маской. В отличие от отца, Дориан умел чувствовать. Он просто никогда не показывал этого слишком явно. Когда часы пробили ровно 10 утра в холле, когда гул каминной зелени оповестил о прибытии, Мирель буквально сорвалась с места почти пролетела мимо портретов предков — чёрно-серебряные, строгие, чужие. Все до одного — наследники. Все — мужчины. Она — единственная женщина за последние четыре поколения,поэтому ее имя значило как «обожаемая.» И единственная, кто, похоже, не желал соответствовать. Как только брат вышел из камина — высокий, подтянутый, с холодной осанкой и внимательным взглядом она бросилась к нему, как в детстве. — Дориан! Он едва успел раскрыть объятия, как она с разбега влетела в них, уткнувшись носом в чёрную ткань мантии. В этот момент Мирель казалась совсем другой: живой, почти беззащитной, искренне, по-детски счастливой. — Хвостик, ты меня чуть не уронила, – пробормотал он, но в голосе была улыбка.– — Уже не хвостик, – прошептала она в ответ с лёгкой горечью. – Я безумно соскучилась. – голос, как всегда, дрогнул, когда она оказывалась в объятиях брата. – — Mire, моя славная сестричка. – тихо и нежно прошептал он. сделав акцент на ее ласковой и французской форме имени – Он задержал объятие. Сильная рука легла ей на спину, и он на миг закрыл глаза, будто возвращаясь домой. Только для неё он позволял себе быть настоящим. За их спинами послышался негромкий, но хлесткий звук: газета, сложенная с едва заметной силой. Дариус Эйвери уже сидел за столом и смотрел на них с лёгким неодобрением, сдержанным, но выразительным. Он терял терпение, хотя это казалось немыслимо… Ведь спокойнее человека, чем Дариус, было не найти. Мирель почувствовала, как брат напрягся на долю секунды… Но не отпустил ее. Оставив невесомый поцелуй на ее макушке, брюнет двинулся к столу. — Доброго утра, отец. – ровный, выученный голос произносился с плохо скрытыми внутренними эмоциями, которых могла увидеть лишь Селина. – Селина Эйвери, в девичестве Роули, была женой Дориана. Тихая, сдержанная, почти неулыбчивая — но в этих двоих было что-то настоящее. Мирель уважала её, несмотря на холодность, потому что видела: брат рядом с ней становится мягче. А для Дориана это было почти чудом для взора чужих. Стояла она чуть поодаль наблюдая за ними. Её ладонь снова легла на округлившийся живот — жест привычки и успокоение. В ней не было ревности, лишь спокойное понимание: между братом и сестрой была связь, к которой она не принадлежала, и не стремилась принадлежать. — Привет, Селина.. выглядишь прекрасно. – ей хотелось обнять ее, поприветствовать растущего малыша под ее сердцем, но взор отца уже пробил дыру в ее спине.– — Хотелось бы чувствовать себя так же. – она тепло улыбнулась и быстро коснувшись ее руки села за стол. Рядом с мужем. – Завтрак был, как всегда, безупречен. Стол в изысканном серебре, свет мягкий, рассеянный. Дариус Эйвери сидел во главе, будто не ел, а председательствовал. Взгляд его был сосредоточен, голос — ровен, а слова — точны, как удары скальпелем. — Сегодня было заседание по делу Поттера?, – начал он, нарушая тишину. – Тема, как ни странно, всколыхнула всех за столом. — Он применил Патронуса перед маглом, – отчеканил Дориан, отставляя чашку. – Причём не просто маглом, а собственным кузеном. В пятнадцать лет. — Возможно, он просто защищался? – заметила Селина. – Я читала, что там были дементоры. — Источник? «Ежедневный пророк»? – фыркнула Мирель, отхлёбывая чай. – Или, может, Рита Скитер, великий эталон достоверности? — Мирель, – резко сказал отец, не поднимая глаз. – Она мгновенно замолчала, но не потому, что испугалась. Просто знала: спор с Дариусом за завтраком — всё равно что разговаривать с мраморной статуей. Холодной. И неизменно правой. — Он всего лишь мальчик, — спокойно проговорила Моргана, не поднимая голоса. — Слишком юный, чтобы быть под судом. Даже если он Поттер. Тишина снова повисла в комнате. В ней звенели фамильные правила, старые как стены. За столом не спорили. Но слова Морганы прозвучали как щит — и, быть может, как вызов. Мирель вновь опустила взгляд в чашку. Дым поднимался из чая тонкой спиралью, и в нём вдруг проступили чьи-то эмоции, как призрачный след — тревога? Нет, волнение. Не её. Семейство Селвин. Мысли скользнули туда сами собой. Её мать вчера упомянула, что Тарин — наследник Августуса — снова вернулся в дом. И снова копается в их архивах. Мирель видела его редко, но не могла забыть одно: рядом с ним всегда было ощущение… что он знает о тебе больше, чем должен. Говорили, кровь Селвинов несёт древнюю магию, слишком близкую к истине. А истина, как известно, не всем по вкусу. — Через две недели ты отправляешься в Хогвартс, – напомнил Дариус, отодвигая пустую чашку. – — Да, отец, – коротко кивнула она. Теперь, чувствуя, как живот сводит от своего волнения – — Последний курс, – заметил Дориан, глядя на сестру чуть мягче. – Последний шанс запомниться профессорам как образцовой ученице. — Или как проблема, которую они будут вспоминать ещё лет десять, – усмехнулась Мирель. – На этот раз даже у Дариуса дрогнул уголок губ. Почти незаметно. Почти.