В плену у победителя

—Серьёзно, russisch, я ведь предлагаю неплохую сделку, от которой в плюсе останутся все. — фыркнул немец, не понимая, почему парень до сих пор не согласился на его предложение. Россия хмыкнул, скрещивая руки на груди, Рейх, кажется, и в самом деле умом тронулся, раз предлагает свергнуть отца. Во всяком случае, этого нациста никогда не поймешь, у него всегда какое то свое странное мнение на какой-либо счет, которое он как обычно считает гениальным и до примитивности понятным. Вдруг к месту, где сидел Тройка, незаметно со спины подошел СССР, параллельно кладя свои руки на его плечи и сжимая их, из-за чего ариец жалобно замычал, кривясь в лице, в то время как Россия лишь ухмыльнулся, глядя на нациста. —О чем болтаете? — резко прозвучал басистый голос сверху, прежде чем Союз опасно наклонился к лицу Третьего, буквально щекой к щеке, да так, что стул заскрипел под его весом, уж настолько он припечатал арийца к месту. Прошло уже 3 месяца с тех пор, как немец начал жить с ними, с семьей русских, но СССР все так же продолжал прессовать обладателя свастики, потому что тот напрочь отказывался подчиняться ему полностью. Конечно, Союз всегда мог заставить его сделать что либо или сказать, но Ганс все равно продолжал изворачиваться за спиной коммуниста, напрочь отказываясь принимать правила этой игры. Еще в самый первый день, Союз четко и ясно дал немцу понять, чтобы тот запихал свою гордость как можно глубже и следовал негласным правилам этого дома, а если быть точнее — любым приказам СССР. Ариец обязан был полностью и беспрекословно подчиняться русскому, без всяких выходок и выкрутасов, но, немец до сих пор это не уяснил, видимо, поэтому и ходит с плохо скрываемыми синими следами от рук на своей шее. Ариец нервно поджал губы и сжал в ладонях ткань своих штанов, судорожно бегая взглядом по комнате. Ну, судя по всему, революционер отчётливо все слышал, главный только вопрос в этой ситуации — насколько много. Именно от этого и зависит дальнейшее здоровье Фрица. Тем временем одна из огромных ладоней русского переместилась на сине-фиолетовую шею Ганса, достаточно весомо напоминая о событиях, которые следуют за непослушание, но что более интересно, коммунист невесомо прошелся большим пальцем снизу вверх по этой же самой шее, это был своеобразный, характерный только для СССР флирт, который выражал не только прямой смысл, но так же и нес в себе моральное насилие, угнетение жертвы, ведь обладатель ушанки отчетливо знал, чего так боится этот Фриц. Параллельно ко всему, Союз быстро скосил на Россию свой холодный взгляд, на что старший, сделав вид, что ничего не заметил, ловко и уже на подсознательном уровне быстро отвернул голову в сторону, к тому времени как революционер молча вернул свой ледяной взгляд к арийцу, одобряя правильную реакцию старшего сына. —Россия. Выйди. — вдруг эхом раздается по комнате, от чего Рейх бледнеет на глазах. Старший, тем временем, повинуясь, встает со стула и быстро удаляется, не смотря в сторону этих двоих, в то время как сам Ганс смотрел на Россию как на свою последнюю надежду. Слышится звук захлопывания двери. Немцу тем временем уже совсем стало плохо. Господи, пусть СССР уже наконец сделает с ним что нибудь, иначе Ганс в обморок упадет от этой нагнетающей неизвестности! —Третий Рейх. — слышится из уст СССР. Еще один знак, что все плохо. Русский никогда не обращается к нему такой формулировкой просто так. Рейх уже давно заучил, что если коммунист обращается к нему именно под таким именем, значит, назревает что-то страшное. И уже именно на этой минуте, Рейх похоронил себя заживо. После всех тех маленьких намеков, это стало добивающим. Ничего не говоря более, коммунист хватает немца за волосы, грубо впиваяясь в его пряди, прежде чем одним резким движением дернуть назад, вниз, заставляя Тройку запрокинуть голову и посмотреть на революционера. —Значит слушай сюда, отродье, — начал русскоговорящий с рычащими нотками, — если я еще раз услышу за своей спиной что-то подобное из твоего поганого рта, я тебе его напрочь зашью, а если ты и после этого не поймешь, то я самолично вырву твой язык голыми руками, а затем заставлю сожрать после всего этого. Ты меня понял? Ты. Меня. Понял? — прорычал он, будучи недовольным, что ему не сразу ответили, из-за чего он вновь силком дернул его на себя. —JA!— крикнул нацист, впиваясь когтями в подлокотники стула. Но, кажется, одного словесного согласия от Рейха Союзу было мало, а потому, очередным рывком за корни волос, русский заставил Тройку подняться со своего места, начиная его стремительно вести к кухонному гарнитуру, на что Ганс просто взмолился вслух, прося СССР отпустить его. Подведя Фрица к наполненной раковине, Союз резко окунает его туда лицом, вовсе не заботясь о последствиях. Посуду еще помыть не успели, так что пусть молится, чтобы ему ненароком не воткнулось что-нибудь острое в лицо. Продержав Ганса так еще секунд тридцать, русский вынимает его из воды, окидывая состояние парня своим взглядом. А через небольшое количество времени, убедившись, что с ним все в порядке, он окунает его в воду вновь. И так продолжалось около трех или четырёх раз, пока наконец Союз не выпустил его из своей хватки, невольно смотря на свою руку, в которой сбилось пару чужих прядей волос. Примитивными доводами можно было понять, кому они принадлежат. Все же он вырвал ему пару штук. Тяжело выдыхая и встряхивая рукой, из-за чего клочки волос летят на пол, русскоговорящий переводит взгляд на Тройку, который тем временем уже валяется на полу, будучи привставшим на локти и смотря на Союза своим испуганным взглядом, словно бы (хотя почему словно бы?) невольно выжидая дальнейших действий революционера в свою сторону с целью физической расправы. —В комнату. — лишь отдает ему приказ русский, на что нацист естественно очень охотно реагирует, начиная подниматься с пола, все еще тяжело дыша. —ЖИВО! — рявкает коммунист, даже слегка притопнув носком своей обуви, от чего Рейх пугается, вздрагивает и сиюминутно поднимается на ноги, быстро уходя прочь. Это еще он легко отделался на удивление. Видимо, Союз ввел себе привычку стараться сдерживаться, когда дома дети, но все же, если довести русского до белого каления, немца не спасёт даже это.

***

Заходя в спальню, нацист в очередной раз упирается взглядом в кровать, стоящую в конце комнаты, к которой его не раз привязывали толстым кожаным ремнем и насиловали. Воспоминания не из приятных. Спать и в целом жить в отдельной комнате ему не разрешалось, да и не было возможности, поэтому он жил в комнате с СССР, плюсом ко всему русский благодаря этому мог спокойно контролировать Ганса и все его действия. Немного позднее в комнату заходит Союз, кажется все еще тихо порыкивая от злости, а когда он увидел Тройку, то сухо скомандовал, чтобы тот не шлялся по комнате и шел на кровать. Немец в очередной раз взмолился. —R-russisch s-stehe…— затараторил он, вытирая рукой практически высохшую влажность с лица. —Третий. Не доводи меня сейчас. — утробно рыча предупредил его Союз, параллельно разуваясь. Немец прекрасно осознавал, что если сейчас начнет ему перечить, то завтрашнего дня он, скорее всего, уже не увидит, а потому, он быстро оказался на кровати в смирном сидячем положении, прямо как псина. Союз уже к тому времени успел и штаны снять, прежде чем начать подходить к кровати, параллельно снимая с себя свитер через вверх. —Union, warte... — все никак не умолкал Рейх, глядя на приближающуюся к нему фигуру. —Завались. — рыкнул Союз, параллельно откидывая свитер на близстоящий стул, вставая одним коленом на кровать, прежде чем нависнуть над немцем, кладя свою руку на его затылок головы. — Открой рот. — скомандовал он, на что Рейх знатно потупился, бегая зрачками по лицу революционера в явной растерянности. — Рот открой! — рявкнул СССР, слегка дернув на себя арийца, из-за чего нижний все же приоткрывает свой рот, а русский тем временем быстро и жадно его целует. Мимолётно сплетя языки и ненадолго углубив поцелуй, коммунист отстраняется, фыркает, и тяжело валится на кровать прямо в ушанке, поворачиваясь к Тройке спиной. Он всегда находился в ушанке, даже спал в ней, до чего был причудлив. —Форму сними. — недовольно рыкает русский, тем самым как бы давая намек арийцу тоже складываться спать. И вот что удивительно. К форме немца СССР относился очень своеобразно. Она одновременно ему и нравилась и… Так же одновременно он ее и ненавидел по понятным причинам. Нравилась она ему потому, что она хорошо сидела на Гансе, подчеркивала все его достоинства, и моментами служила порталом в воспоминания в довоенное время, когда с Тройкой они были достаточно близки, по меркам стран. Однако при всей своей ненависти к его форме, носить Рейху он все же ее разрешал, только без всяких крестов, погонов, и прочего немецкого дерьма. Пусть все-таки и дальше будет служить воспоминанием о их былом сотрудничестве.