Лепесток на губах.

— Чёрт! — вздыхает Хёнджин, откидываясь на спинку кресла так резко, что оно скрипит под его весом. Ладонь смахивает со стола папки, и фотографии рассыпаются веером, заливая стол кроваво-розовым. На снимках среди тёмной лужи крови лежала девушка с лицом, похожим на фарфоровую маску. Её губы были аккуратно выведены в идеальный контур. Цвет помады: тысячелетний розовый. Нежный, почти невинный оттенок, словно смесь лепестков пиона и капли молока. Но Хёнджин знает правду. Под нежным блеском скрывается запах химии и металла. — Он вернулся… — его голос дрожит, будто струна, готовая лопнуть.

***

Пять лет назад, когда Хёнджин был зеленым стажером в широком пиджаке, Сеул захлебнулся паникой. Тогда в переулках находили тела, укутанные в шелк ночи, с той самой нежно-розовой помадой на губах, будто припудренными рассветом. Каждая жертва получала ту самую помаду в позолоченном футляре, словно приглашение на бал. «Ты прекрасна, — шептал он им, — теперь навсегда». «Лепесток на губах» — так окрестила убийцу пресса. Романтично. Глупо. Как будто смерть — это поэма, а не гниль под ногтями.

***

Но, увы, дело раскрыть не удалось. Убийца исчез так же внезапно, как и появился. Остались только розовые отпечатки на губах жертв, те самые, что полиция так и не успела зафиксировать. Они медленно расплывались под дождём, таяли, снег в первые тёплые дни весны. А потом и вовсе смылись, оставив следователей с пустыми руками и горечью на языке. Хёнджин тянется к стакану с кофе, но жидкость внутри давно остыла, превратившись в чёрную жижу. Его взгляд цепляется за фото матери в рамке на полке. Её губы тоже когда-то сияли розовым. Первая жертва. Последняя, кого он смог защитить. — Опять эти проклятые пионы… — бормочет он, сжимая в кулаке пустой футляр от помады, найденный сегодня на месте преступления. На этикетке есть едва заметный отпечаток пальца, но Хёнджин уже знает, что эта единственная «улика», специально оставленная им, просто отвлекающий манёвр. Так было всегда. Всегда чисто. Всё, что находили следователи около жертвы — это помаду. Как будто убийца — это призрак, который материализуется лишь для того, чтобы оставить свой фирменный мазок. За окном дождь стучит по подоконнику, словно торопит. «Тик-так, детектив, тик-так». Где-то в городе «Лепесток» выбирает новую куклу для своей коллекции. А Хёнджин? Он роется в старых файлах, выискивая хоть что-то, что может зацепить. Может, в этот раз ниточка не оборвётся. Может, розовый след наконец приведёт его не к трупу, а к тому, кто смеётся в тени, прикрывая ужасающую улыбку ладонью… ...или к тому, чьи губы пахнут помадой и смертью? Из раздумий Хёнджина выбил стук в дверь. Резкий, словно гвоздь вбивали в тишину. Секунду он смотрел на фотографии, разложенные на столе. — Войдите, — прозвучало строго, но голос Хёнджина дрогнул от усталости. Дверь скрипнула, пропуская в кабинет Со Чанбина. Его тень, удлинённая тусклым светом коридорной лампы, легла на пол, переплетаясь с тенями папок и канцелярской пылью. Несмотря на то, что Чанбин был старше Хёнджина на два года, в отдел он пришёл позже. Сразу после того, как дело «Лепесток» закрыли, закопав в архив под грифом «нераскрыто». — Хёнджин, уже поздно, — Чанбин шагнул в комнату, и дверь за его спиной захлопнулась с тихим стуком. Воздух пах старыми бумагами и кофе, остывшим в треснувшей кружке. — Может, ты лучше домой пойдёшь? Хван не оторвался от фотографий. — Не до дома мне сейчас, Бин, — он громко вздохнул, проводя пальцем по снимку, будто пытаясь стереть след. — Появилось дело новое. Ну, как новое. Дело староё, а происшествие новое. Он поднялся с кресла, и скрип пола нарушил тишину. Стеллаж с документами стоял у стены, за стеклом которого тускло поблёскивали корешки папок. Хёнджин водил взглядом по полкам, пока не нашёл то, что искал: дело пятилетней давности, перетянутое чёрной лентой. Чанбин приблизился неслышно, как тень, и встал впритык, бросив руку на плечо друга. Его пальцы сжали ткань пиджака. Слишком крепко для небрежности. — А что за дело такое? Новое, но старое, — ухмылка Со скользнула по губам, но глаза остались серьёзными, будто он уже знал ответ. — Да вот… — Хёнджин распахнул дверцу шкафа, и пыль взметнулась в воздух, танцуя в луче настольной лампы. Он достал папку, и обложка её скрипнула, словно жалуясь на беспокойство. На первой странице были фото первой жертвы: женщина в чёрном платье, её губы кричали розовым даже в смерти. Чанбин пробежался взглядом по тексту, и ухмылка медленно сползла с его лица, словно та была маской. — Дело было открыто с две тысячи восемнадцатого по две тысячи двадцатый год? Ого! — Чанбин бросил фразу в воздух. Его голос звучал нарочито легкомысленно. Младший листал тетрадь, и страницы шуршали, словно шепча проклятия. На каждом развороте были лица. Женщины, мужчины, подростки. Все с губами, выкрашенными в нежно-розовый цвет. Помада ложилась на их кожу как клеймо, словно убийца метил добычу. — Это что, дело «Лепестка на губах»? — протянул Со, и его улыбка прозвучала громче слов. Хёнджин замедлил дыхание. Лампочка над столом мигнула, бросив мерцающую тень на лицо Чанбина. На секунду оно стало чужим. — А ты откуда знаешь? — голос Хвана прозвучал глухо, будто сквозь вату. — Ты же тогда не работал в полиции, а фотографии в общем доступе не найти… — А зачем мне фотографии? — Со поднял бровь, и в уголке его рта дрогнула капля насмешки. — Что?.. — Хёнджин резко поднял взгляд, и мир сузился до одной детали: розовая помада. Того же оттенка, что и на губах жертв. — Я ненавижу розовый. Зачем ты ею намазался? — Как ненавидишь? — Чанбин притворно нахмурился, но глаза блестели, будто он наблюдал за взрывом, который сам и спланировал. — Мне этот цвет… — Хёнджин сглотнул, пытаясь выдавить из себя слова. — Он как шрам. Напоминает мне их… всех. А ты… Так у тебя ещё и оттенок такой же! — он ткнул пальцем в губы Со, дрожа от ярости и чего-то ещё, что пряталось глубже. — Так ещё и такая же помада, — Чанбин вытащил из кармана джинс золотой тюбик. Он сверкнул под светом, как осколок запретного сокровища. — Тот самый оттенок лепестков пиона. Романтично, правда? Следующее мгновение смешало время в кровавый коктейль. Стеллаж вздрогнул, когда Хёнджина прижали к нему с грохотом. Губы Со обожгли его. Они горькие, сладкие, пропитанные безумием. Поцелуй был агрессией, исповедью и приговором. Пальцы Чанбина впились в талию Хвана, оставляя синяки, а язык настойчиво требовал сдаться, раствориться, забыть… — Что ты творишь, чёрт?! — Хёнджин вырвался, задыхаясь. Его губы горели, будто облитые кислотой. — Целую, — Со облизнул губы, словно демонстрируя трофей. — Тебя. — Какого чёрта, Чанбин?! — Хёнджин указал на тюбик, упавший на пол. Золото сверкало на потрёпанном линолеуме. — Это… ты… — Искали меня, детектив? — Чанбин перебил, шагнув на сантиметр ближе. Его голос стал тише, опаснее, будто нож, прикрытый шёлком. — Лепесток… — Хёнджин прошептал, и мир перевернулся. — Он самый. Второй поцелуй не оставил места для сопротивления. Чанбин вцепился в него, как голодный зверь, а пальцы уже рвали пуговицы рубашки. Младший отвечал на поцелуй, ведь на губах его друга была розовая помада. А Хёнджин ненавидел розовый. Но ещё больше он ненавидел, что не смотря на всё, ему хочется стереть эту помаду своими губами. Они оторвались друг от друга, только когда стол освободился от бумаг, которые полетели на пол, и рабочие пиджаки к ним же. Чанбин прижал Хёнджина к деревянной поверхности, оставляя следы на его шее, словно метки собственности. — Ты умрёшь через пять минут, — прошептал Со, и нить слюны между их ртами блеснула, как паутина. — Почему? — Хёнджин хрипло рассмеялся, чувствуя, как сердце бьётся в такт отсчёту. — В этой помаде… сильнейший яд. — На такие случаи мы пьём противоядие. — Противоядие? — Чанбин рассмеялся, проводя пальцем по контуру губ Хёнджина. Его глаза блестели, как лезвие, прижатое к горлу. — Милый, ты действительно думаешь, что я стал бы использовать банальный цианид? Он шагнул назад, позволяя свету лампы выхватить из полумрака архива мерцающий флакон в его руке. На чёрной этикетке алел символ — стилизованный лепесток, знакомый каждому жителю Сеула. — Это коктейль, — Чанбин щёлкнул ногтем по стеклу, и звук заставил Хёнджина вздрогнуть. — Первая нота — твоё противоядие. Вторая... — его голос стал шепотом, губы коснулись уха младшего, когда он вновь наклонился. — превращает его в нейротоксин. Прям поэзия. Хёнджин резко отстранился, ударившись головой об органайзер с всякой канцелярией. Металлический звон рассыпавшихся скрепок заглушил стук его сердца. Пять минут. Рука инстинктивно потянулась к открытому ящику стола, где всегда лежал автоинъектор с антидотом. Пусто. — Ищешь это? — Чанбин вертел в пальцах синий шприц, будто фокусник шляпу. В его улыбке было что-то безумное и невыносимо прекрасное. — Не злись. Я просто одолжил его на время, — он бросил шприц на пол, наступив каблуком. Стекло хрустнуло, обнажив голую иглу. — Выбор за тобой: умереть благородным идиотом... Хван уже слез со стола и мчался к выходу. Розовые отпечатки губ на руках, на собственной шее — всё горело. За спиной раздался мягкий свист, и что-то холодное обвилось вокруг лодыжки. Провод от напольной лампы. Падение. Удар подбородком об пол. — ...или выжить, став моим соавтором, — закончил фразу Со, усаживаясь верхом на его спине. Горячие губы прижались к раскалывающемуся виску. — Представь: мы превратим этот уродливый мир в искусство. Каждый наш поцелуй — финальный штрих на картине. — Ты... сумасшедший... — Хёнджин вывернулся, хватая напарника за горло. Пальцы впились в кожу, но Чанбин лишь закинул голову, смеясь. — Сумасшедший? Нет. — резким движением он пригвоздил запястье парня к полу, вытянув в сторону украденный ранее шприц. Капли прозрачной жидкости дрожали на кончике иглы. — Я — гений, которого ты так жаждал поймать. А теперь... — его свободная рука скользнула под ремень Хёнджина. — решай. Успеешь ли ты дотянуться до антидота раньше, чем я сниму с тебя всё, включая гордость? Где-то вдали завыла сирена. Секундная растерянность в глазах Чанбина, и Хёнджин воспользовался моментом. Укус в запястье, рывок, окровавленные пальцы сжимают шприц... — Не надо! — вскрикнул Чанбин, но игла уже вонзилась в шею. Тишина. Потом — взрыв. Хёнджин вскочил. Его мир обрёл невыносимую чёткость. Каждая пылинка в луче света, каждая морщинка на лице Чанбина, который дрожал. Понимание резко стукнуло в голову. — Что... что ты ввёл себе? — прошептал Чанбин, отползая к стене. Его уверенность треснула, обнажив что-то хрупкое и испуганное. Ответ пришёл не тот, который ожидал Со. Волна жара, вспышка воспоминаний. Две тысячи восемнадцатый. Чанбин, плачущий в пустом зале суда... — Ты создал «Лепесток», чтобы отомстить им, — Хёнджин шагнул вперёд, и Чанбин вздрогнул. — Тем, кто оправдал убийцу твоей сестры. Ты... — голос сорвался, когда в сознание хлынули чужие эмоции: ярость, отчаяние, безумная надежда. Звонок. Чанбин, рыдающий над телом девушки в розовом. Полицейские, называющие это самоубийством. — Ты хотел, чтобы я тебя остановил, — выдохнул Хёнджин. Рука сама потянулась к дрожащему плечу друга. — Почему не сказал?.. Внезапный удар в дверь. Крики: «Полиция!». Чанбин резко метнулся к окну, но Хёнджин уже обнимал его сзади, чувствуя, как бьётся сердце под тонкой тканью рубашки. — Беги, — он сунул в карман Со свой жетон. — Через чёрный ход. Я задержу их... — Ты... предашь присягу? Ответом стал поцелуй. Стремительный, солёный от слёз.

***

— Ты всё ещё ненавидишь розовый? — спросил Чанбин. Он рядом с Хёнджином сидел на подоконнике их общей квартиры. За окном горели фонари, окрашивая ночь в янтарные тона. Хёнджин взглянул на его губы. Сейчас на них не было помады. — Зависит от обстоятельств, — он ухмыльнулся, доставая из кармана маленький золотой тюбик. — Но, может, попробуем ещё раз? На это Чанбин лишь закатывает глаза так, будто все слова Хёнджина были пустым звуком, а он уже тысячу раз слышал эту глупую шутку. Но в его взгляде, скользнувшем по губам партнёра, промелькнуло что-то тёплое и беззвучно смеющееся. И затем, Чанбин целует его. Нежно, но уверенно. Его губы прижимаются к Хёнджину с такой лёгкостью, словно это не поцелуй, а просто продолжение разговора. Только без слов. Сначала это лишь мимолётное касание, пробное, почти вопросительное. Но когда Хёнджин не отстраняется (а он и не думал), Чанбин углубляет поцелуй. Его пальцы скользят по щеке Хвана, задерживаясь у виска, будто боясь, что тот исчезнет, если отпустить. А губы, горячие, чуть шершавые от ветра, двигаются медленно, но настойчиво. Хёнджин замирает на мгновение, но затем отвечает. Сначала неуверенно, потом всё смелее. Его рука непроизвольно сжимает ткань рубашки Чанбина, притягивая его ближе, а где-то в глубине сознания мелькает мысль, что розовый цвет больше не кажется ему таким отвратительным. Они размыкаются почти одновременно. Оба слегка запыхавшиеся, оба с одинаково глупой ухмылкой. — Вот и помирились, — бормочет Чанбин, но его голос звучит хрипло, и он тут же отводит взгляд, будто внезапно заинтересовавшись узором на обоях. Хёнджин не отвечает. Он просто притягивает его снова.