Синаллагма

Инхо познакомился с Ханыль в больнице. В тот момент он был на грани — мачеха давила на него, брат (наконец-то его настоящий брат, а не тот неприятный соулмейт) лежал на больничной койке под капельницей. Пока они с тревогой ждали результатов анализов и для мачехи, и для себя, Инхо вышел подышать воздухом. Стоит отметить, что Инхо не курил. Но после того, как он увидел совершенно неестественную улыбку на бледном лице брата — будто неудобную маску, — и услышал его слова: «Если не вызовите скорую, я просто застрелюсь вон из того красивого пистолетика», — он чувствовал, что очень хочется попробовать. У входа в больницу стоял худой молодой человек в тонком больничном халате, одной рукой держась за стойку с капельницей, в другой зажав сигарету. Контраст между его хрупким видом и спокойной манерой затягиваться выглядел странно завораживающе. — Поделитесь? — спросил Инхо. Парень повернулся к нему с озорным блеском в глазах. — Не-а. Инхо моргнул. Он не особо разбирался в этике попрошайничества сигарет, но, насколько он знал, люди обычно просто протягивали их, нет? — Мне эту сигарету кто-то дал, — объяснил парень с улыбкой, слишком жизнерадостной для человека в больничном халате. — У меня больше нет. Прислонившись к стене рядом, Инхо молча наблюдал, как тот наслаждается сигаретой. В его движениях была странная грация, будто он совершал ритуал, а не предавался вредной привычке. Возвращаться к мачехе и брату ему пока не хотелось. — Что с тобой? — спросил парень, запрокинув голову к желтоватому небу. Утром в новостях предупреждали о загрязнении воздуха, но Инхо было не до масок. — Я здесь с братом, — вежливо ответил Инхо, отводя взгляд от этого странно притягательного незнакомца. — А у меня проблемы с лёгкими, — рассмеялся парень и тут же закашлялся. — Может, тогда не стоит курить? — наклонил голову Инхо. — О, это неважно, — отмахнулся тот с лёгким смешком. — Это тело возвращали к жизни столько раз, что я сбился со счёта. Мы оба надеемся, что сейчас — в последний. Это тело? Инхо нахмурился. — Ах, да. Я соулмейт, — улыбнулся парень. — Моё настоящее тело уже в пути. — Соболезную, — с некоторой неловкостью сказал Инхо, не зная, как реагировать. — О, не стоит. По крайней мере, не мне, — молодой человек пожал плечами, выпуская тонкую струйку дыма. — У него это с детства, но благодаря моему телу он хотя бы смог жить более-менее нормально. Хотя, знаешь… — его лицо расплылось в широкой ухмылке, глаза блеснули озорством, — в детке он просто ненавидел, когда просыпался в платье. Он рассмеялся, будто вспоминая забавный случай. — Я ненавижу больницы. Но рада дать ему передышку. Инхо задумчиво смотрел на незнакомца. Должно быть, страшно — узнать о своём соулмейте так рано, ощутить эту связь, ещё не понимая себя. Тридцатичетырёхлетний Хван Инхо надеялся, что ему не придётся столкнуться с подобным в ближайшее время. Этого молодого человека — точнее, соулмейта в его теле — звали Ханыль. Она оказалась оживлённой, болтливой и непринуждённо обаятельной. Судя по всему, она мгновенно решила, что Инхо — её новый друг, и весело последовала за ним обратно в больницу, щебетая о всех хитростях, которые становятся известны за годы знакомства с системой. Она говорил, как опытный ветеран, объясняя, какие медсёстры добрее, где в столовой лучшие места и какие автоматы не зажуют деньги. Эта энергия была неиссякаема, как внезапный луч солнца, пробивающийся сквозь грозовые тучи. Когда они вернулись в палату, мачеха Инхо неодобрительно посмотрела на юношу, идущего за ним. Но как только выяснилось, что Ханыль — на самом деле девушка, она смягчилась, её презрение сменилось на снисходительную терпимость. Джунхо, хоть и был в этом слабом немощном состоянии, казалось, не возражал против вторжения в их личное пространство. Бесконечный поток советов, полушутливых жалоб и расспросов, наоборот, помогал ему отвлечься от капельницы и больничного запаха. Через полчаса в дверях появилась поразительно красивая девушка лет двадцати пяти. Она излучала здоровье, её присутствие притягивало взгляды. Это и была настоящая Ханыль. Вошедшая девушка вежливо поздоровалась со всеми, извинилась и увела свою «вторую половину», напоминая о необходимости отдыха. Ханыль уходила с улыбкой, помахивая на прощание. Вскоре пришёл врач с результатами анализов. Новости принесли и облегчение, и новый стресс — почка Инхо идеально подходила Джунхо. Следующий месяц превратился в череду приготовлений, бумажной волокиты и напряжённых консультаций со специалистами. Всё это время соулмейт Джунхо регулярно навещал его, не только проверяя состояние, но и покрывая растущие медицинские расходы. Он даже выводил Джунхо на короткие прогулки, когда тому становилось лучше. Этого человека звали Кан Ю, ему было тридцать лет, и с этической точки зрения ситуация была… сложной. Восемнадцатилетний парень и мужчина за тридцать? Выглядело не очень. Инхо, как и полагается заботливому старшему брату, устроил ему тотальную проверку. Он пробил его через все доступные базы, но не нашёл ни единого красного флага — ни намёка на криминал или склонность к проблемному поведению. Кан Ю был чист. И всё же это никак не успокаивало тошнотворное чувство в животе Инхо, когда он видел роскошный букет у постели брата или то, как лицо Джунхо озарялось в ответ на какую-нибудь шутку. Хуже того, ему пришлось защищать их отношения перед мачехой — той самой мачехой, которая никогда не упускала случая плеваться ядом из-за его собственных связей с мужчинами. Теперь же наблюдать, как она изливает всю свою ненависть на родного сына, было… странно. Соулмейт Ханыль умер второго декабря. Но даже после его смерти она продолжала приходить в больницу к Джунхо и Инхо, сидела у их постелей и болтала, будто ничего не изменилось. — Я знаю, как это дерьмово, — говорила она с лёгкой понимающей улыбкой. — Поэтому я здесь, чтобы вы оба не утонули в тоске. Она была не первой партнёршей Инхо. Даже не первой женщиной. Но первой, с кем он по-настоящему представлял будущее. В ней было что-то успокаивающее — стабильность сочеталась с лёгким нравом и острым умом. С ней ему не приходилось гадать, что происходит между ними, и о чём она думает. С ней не нужно было разгадывать неозвученные правила или ожидания. Впервые в жизни всё казалось простым. Первый раз Хван Инхо поменялся телами со своим соулмейтом летом 2011 года. Они с Ханыль были на Чеджу, наслаждаясь уединением пустынного пляжа, занятые довольно интимными делами. Перемена произошла так внезапно, что его мозг отказывался это осознавать. Сначала он подумал, что с ним случился какой-то приступ — может, инфаркт, может, что похуже. Мысли метались к худшему сценарию, инстинкты кричали, что произошла катастрофа. И если он умрёт, он точно знал, что его дорогой зять никогда не даст ему забыть об этом. Но в следующий миг мир перевернулся. Туманный солнечный свет и запах моря исчезли, сменившись полумраком комнаты, пропитанной дымом и металлическим привкусом крови. Дезориентация ударила почти на физическом уровне. Перед ним люди в форме избивали беззащитного мужчину металлическими битами, и каждый удар отдавался в его новом, незнакомом теле. Тренировки взяли верх прежде, чем паника успела охватить его полностью. Годы в полицейской академии привили ему выдержку — холодную отстранённость, позволявшую оценивать ситуацию, а не поддаваться страху. Это был обмен с соулмейтом. Осознание пришло, как удар под дых. Сердце бешено колотилось, кровь в жилах горела от адреналина. Это тело было выше его собственного, но менее тренированным, из-за чего движения казались вялыми и неточными. Он не привык к нему — не привык к тому, как отзывались его конечности. У него не было времени на адаптацию. Он заставил себя двигаться, полагаясь на инстинкты и быструю реакцию. Благодаря удаче и осознанию обстановки ему удалось улизнуть от нападавших, проскочив через незнакомые коридоры и выбравшись из здания, прежде чем его поймали. Он не останавливался, пока не достиг пустынной автобусной остановки на окраине промышленного района, лёгкие горели, мысли метались. И так же внезапно, как всё началось, — обмен закончился. Сердце всё ещё бешено стучало, когда он очнулся в собственном теле, сидя напротив Ханыль в круглосуточном магазине. В воздухе витал запах растворимой лапши и дешёвого кофе, а кондиционер с трудом гнал прохладу. Перед ней стояла чашка с горьким американо, перед ним — бутылка минералки (потому что Ханыль, как всегда ответственная, следила, чтобы он соблюдал лечебную диету). Она внимательно его разглядывала, слегка склонив голову набок, изучая его потрясённое выражение лица. Затем, приподняв бровь, спросила: — Инхо? Он выдохнул, и голос прозвучал хриплее, чем он ожидал: — Да. — Боже мой. — В следующее мгновение она обняла его, крепко сжав. — Твой соулмейт просто прелесть. Инхо скривился, но кивнул. В данный момент он не испытывал особой нежности к своему внезапно обнаруженному соулмейту. Тот объём информации, который Ханыль тут же вывалила на него про этого Сон Гихуна, был ошеломляющим. Она, конечно, уже добавила его в KakaoTalk. И теперь, с энтузиазмом человека, который потратил слишком много времени на изучение другой личности, она сыпала фактами с пугающей скоростью — его дочь должна была родиться со дня на день, его недавно уволили, у него была тесная компания друзей, мать, о которой он глубоко заботился… Оказывается, пока Инхо боролся за жизнь, Ханыль и Гихун спокойно обсуждали любимые блюда, детские воспоминания и жизненные трудности. Не то чтобы Инхо злился из-за этого, но это определённо был опыт. Опыт, который, как он подозревал, ему когда-нибудь придётся прорабатывать с психотерапевтом. Ни он, ни Гихун не предпринимали реальных попыток связаться друг с другом, ограничиваясь редкими сухими, неловкими сообщениями. Между ними было негласное взаимное соглашение: давайте просто сделаем вид, что этого не происходило. Для Инхо добавлялось ещё и чувство вины — не как личности, а как части полицейской системы, которая, по всем показателям, скорее всего, подвела такого человека, как Гихун, не раз и не два. У Ханыль, конечно, не было таких проблем. Она и Гихун быстро стали лучшими друзьями по переписке, постоянно обмениваясь сообщениями, которые она затем пересказывала Инхо — хотел он того или нет. Каждую мелочь о своём соулмейте он узнавал через неё. И иногда — совсем иногда — вопреки здравому смыслу, он действительно слушал. Ханыль имела привычку приукрашивать, сглаживая острые углы характера Гихуна. Время от времени она проговаривалась — намёк на азартные игры, упоминание долгов. Инхо подозревал, что она даже пересылала ему деньги, незаметно помогая, где могла. Оказывается, она даже пыталась отправить подарки дочери Гихуна. Этот конкретный жест не был встречен хорошо — жена Гихуна провела чёткую границу, не понимая, почему жена соулмейта её мужа должна участвовать в жизни их ребёнка. Впервые Инхо убедился и порадовался, что не он один здесь проявляет здравомыслие и находит ситуацию крайне странной. Жизнь вошла в странный, устойчивый ритм. Гихун оставался далёко, он был именем на экране телефона, связью, которую Инхо не искал, но и не отвергал. Ханыль, как всегда, была постоянной, заполняя пространство его жизни теплом и смехом. Жизнь двигалась вперёд своим неумолимым ритмом — пока вдруг не остановилась. Пока Ханыль не заболела. И во второй раз в жизни Хван Инхо почувствовал себя полностью разочарованным в полиции. Сначала были проявления сочувствия. Коллеги шептали соболезнования, хлопали по плечу, обещали поддержку. Заговорили о повышении, надбавке, большей стабильности для его семьи. Конечно, не из чистой щедрости — в его работе ничего не давали просто так. Обещание продвижения сопровождалось ожиданиями, дополнительными обязанностями, переработками, новым грузом на плечах. Но Инхо, как всегда усердный, принял это без колебаний. У него почти не было времени навестить жену. А когда он приходил, это было мимолётно — максимум пятнадцать минут, трижды за целый месяц. Она никогда не кричала на него, не злилась, но спокойно, как констатацию факта, говорила: — Тебя никогда нет рядом. Слава богу, был Джунхо. Слава богу, была Чонхи. И, как ни странно, слава богу, был Гихун. Благодаря им она никогда не оставалась одна. Даже знакомые, не самые близкие друзья, иногда заходили. Всегда находился кто-то, кто проведывал её, чтобы она не чувствовала себя полностью изолированной. А Инхо продолжал двигаться вперёд. Ещё одно дело. Ещё одна смена. Совсем немного подольше. В мае ему уверенно заявили, что повышение точно будет — просто бюрократические задержки, не о чем беспокоиться. В первую неделю июня его начали избегать. А девятого июня всё развалилось. Утром он узнал, что жена беременна. Невозможное, пугающее осложнение на фоне лечения Ханыль, ещё одна хрупкая жизнь, которая всё усложняла. Вечером он получил официальное уведомление от начальства: Вообще-то нет, повышения не будет. Но дополнительная работа? Остаётся. Мы уверены, Вы понимаете, детектив Хван — нехватка кадров, «глухари», Вы же знаете, как это бывает. Будет жаль, если Вы оставите дела незавершёнными. К июлю Инхо взял взятку. Технически, это был заём. Сумма, великодушно предложенная одним влиятельным человеком. Услышав о проблемах Инхо, он практически всучил ему деньги в руки. Технически, этот человек не нарушал закон, и всё это не было преступлением. Инхо взял деньги. И этого хватило для его публичного, унизительного увольнения. Долги копились ещё когда у него была работа. Теперь, безработный и без перспективный, состояние стремительно катилось от плохого к катастрофичному. Кан Ю предлагал помощь — без условий, без ожиданий чего-то взамен. Но после всего, после того, что произошло, Инхо не мог просто так взять деньги другого человека. Кан Ю лишь долго смотрел на него с нечитаемым выражением, прежде чем протянуть визитку: — Если ищешь работу… тут хорошо платят. Инхо уставился на карточку в руках. Позвонил. Пришёл в указанное место в указанное время. Позже, стоя на поле, наблюдая, как вокруг умирают люди, он ощутил это — третий и последний удар разочарования в полиции. И всё же, даже сейчас, среди этой бойни, часть его сознания цеплялась за абсурдный факт: как соулмейт его брата оставался призраком в системе, его досье было чистым, как первый снег. Но это не имело значения. Важно было выжить. Единственное, что держало его в этом кошмаре — способность оставаться холодным, двигаться вперёд, даже когда тошнило от отвращения, даже когда груз происходящего вокруг почти раздавливал его. Мысли о беременной жене, ждущей дома — жене, которая наверняка устроит ему ад за шесть дней без вестей. Она отчитает его, покачает головой с привычным раздражением и спросит, как он мог быть таким безответственным. Эти мысли заземляли его, давали опору. Но было одно негласное правило, сохранявшее его рассудок в этих Играх: он никогда не убивал своими руками. И вот теперь, стоя лицом к лицу с игроком 259 в финальном раунде, этому правилу суждено было нарушиться. Она была как он — пустой взгляд, устремлённый вперёд, заставляющий себя двигаться к призрачной победе, в которую ни один из них не верил. Они были одинаковы: двое людей, заглушивших в себе инстинкты, кричащие остановиться, двое, способных двигаться, только отказавшись думать. Затем прозвучал сигнал. И что-то в ней изменилось. Сначала едва заметно — лёгкая морщинка между бровей, проблеск растерянности. Потом она начала озираться, будто пробуждаясь ото сна, пытаясь понять, где находится. Обмен. Инхо видел это раньше. Сколько раз это решало чью-то судьбу — он сбился со счёта. Хуже всего был их взгляд после — дезориентированный, испуганный, попытка осознать происходящее за секунды до смерти. Он знал: эта перемена означала только одно — сейчас этот человек умрёт из-за него. И он отказывается. Не позволит этому случиться. Его пальцы начинают разжиматься. Наступает миг темноты. Он слышит голос. Не крик боли. Не вопль ужаса. Громкий, резкий голос пожилой женщины. Мир вокруг изменился так внезапно, что мозг едва успевал обрабатывать. Поле исчезло. Кровь, тела, ужас — всё растворилось в мгновение. Вместо этого перед ним был маленький захламлённый стол, заставленный дымящимися тарелками. В правой руке он ощущал деревянные палочки, сжимающие кусочек кимчи, который выскользнул и упал на пол. — Ты что, решил тут свинарник устроить?! — пронзительно завопила старуха, и он вздрогнул от силы её голоса. — Когда ты уже начнёшь нормально работать?! Даже стыдно смотреть! Инхо моргнул. Он поменялся телами. Старушка продолжала орать, слова гудели в ушах, но он почти не слышал их. Грудь сжало, пульс бешено стучал в рёбра. Перед глазами всё ещё стояло поле, пустые глаза игрока 259, тела, брошенные в грязи. Часть его готова была умереть. Прямо здесь. Прямо сейчас. И так же внезапно, как его вырвали оттуда — он вернулся обратно. На поле. К крови. К игроку 259, лежащей без движения перед ним. Его пальцы, только что сжимавшие палочки, теперь впились в собственную онемевшую, сводящую судорогой ногу.

***

О смерти Ханыль на пост медсестёр сообщает Сон Гихун. К тому времени, как Инхо приезжает, всё уже кончено. Он опоздал всего на несколько часов. Всего на несколько. Но смерть не даёт отсрочек. Он ненавидит себя за это. Ненавидит Сон Гихуна. Ненавидит это проклятое, безжалостное существование, которое не даёт ему кануть в небытие. Брат продолжает звонить. Гихун продолжает звонить. Мачеха шлёт гневные сообщения, каждое острее предыдущего. Зять не говорит ничего. Инхо топит себя в алкоголе, как не делал со времён университета. Пьёт не для веселья, а для забвения. Для тишины. Возможно, во время одного из отключений он снова меняется телами, возможно, нет. Это не имеет значения — он всё равно не вспомнит. Джунхо организует похороны Ханыль, берёт на себя груз скорби, который должен был нести Инхо. На похороны Инхо не приходит. Вместо этого он сидит в гнилом мотеле с потрёпанными обоями и мерцающей неоновой вывеской за окном, пьёт до потери сознания, надеясь — молясь — что на этот раз не проснётся. Но он всегда просыпается. Кан Ю находит его через неделю после похорон. — Джунхо беспокоится о тебе, — говорит он лёгким, беседующим тоном, будто обсуждает погоду. Инхо едва поднимает голову. — Ага, — бормочет он, и слово расплывается, проглатываемое усталостью и алкоголем. — Ты жалеешь? — наклоняет голову Кан Ю, изучая его с чем-то пугающе клиническим во взгляде. — Ага, — слово выходит ещё тише, почти теряясь в шуме проезжающей за окном машины. — Я предлагал тебе просто деньги, — продолжает Кан Ю, — но теперь у тебя их гораздо больше. — Его глаза слегка расширяются, будто он нашёл в этом что-то забавное. — Я знал, что старший брат победит. — Мой соулмейт победил. Не я, — резко бросает Инхо, заставляя взгляд на мгновение проясниться. Он тянется к бутылке с виноградным соджу, но Кан Ю ловко выхватывает её у него из рук, рассматривая с деланной серьёзностью. — Соулмейты — две половины одного целого, — пожимает плечами Кан Ю, покручивая бутылку. — Если он победил, значит, и ты тоже. — Он делает паузу, давая словам осесть, затем слегка наклоняется. Его голос становится тише, тон — непринуждённым, но коварным. — У меня для тебя предложение. Инхо не знает, почему слушает. Почему не вышвыривает Кан Ю за дверь, не даёт разговору заглохнуть. Может, потому что слишком пьян, чтобы сопротивляться. Может, потому что уже должен быть мёртв — но его тело, по необъяснимой причине, продолжает просыпаться. Роль Ведущего подходит ему слишком хорошо. Он носит маску, перчатки, тьму, как вторую кожу. Его приказы резки, точны, непререкаемы. В этом есть неестественная лёгкость, будто он всегда должен был здесь оказаться. И он продолжает пить, по-прежнему глуша боль, что добавляет его поведению лёгкую непредсказуемость — что-то на грани безумия, что-то, отчего солдаты выпрямляются, когда он проходит мимо. Он разрывает все последние связи с внешним миром. Там для него больше ничего не осталось. Единственные, с кем он теперь взаимодействует, — это босс, Кан Ю, солдаты, VIP-персоны и игроки — те, кому удалось выжить. Он даже не утруждает себя просмотром профилей игроков до окончания второй или третьей игры — в зависимости от настроения, от того, как проходили игры, от того, как сильно ныли ВИПы. Однажды он выпьет столько, что этому наконец придёт конец. С этой мыслью, засевшей в голове, он наконец удаляется в командный отсек — единственное место, где можно снять маску, дать себе передышку и пить без лишних глаз. Где можно налить себе бокал и поставить любимую песню Ханыль — ту самую, под которую они танцевали на своей свадьбе в 2012-м. Когда первая игра начинается, он устраивается перед огромным экраном, занимающим всю стену. Бутылка виски и бокал стоят на столе в пределах досягаемости. Пить он пока не станет — не раньше, чем игроки поймут, в какую игру они ввязались. Этот момент всегда знаменует истинное начало Игр. Всегда находятся как минимум два идиота, которые бросаются вперёд, самоуверенные и беспечные. Это происходит каждый раз, с пугающей предсказуемостью, и наблюдать за их одинаковыми ошибками уже стало почти утомительно. Его взгляд лениво скользит к боссу — тому, кто настоял на участии в Играх, будто ожидая, что Инхо будет возражать. Будто ему не всё равно. (А ему действительно плевать.) И начинается паника. Крики, хаос, тела, падающие одно за другим, пока осознание не охватывает толпу, как лесной пожар. Вот тогда он наконец тянется к бутылке, предвкушение сменяется привычным равнодушием. Но едва его пальцы касаются стекла, зрение плывёт. Мир погружается во тьму. А когда он снова проясняется, он уже не на диване. Он не в своём теле. На нём лежит труп. Кто-то кричит. Пуля врезается в тело, прикрывающее его, и хотя она не попадает в него напрямую, удара достаточно, чтобы вырвать его уже затуманенный разум к полному осознанию. Его пульс бешеный — быстрее, сильнее, чем когда-либо в Играх. Дыхание сбивчивое, резкие вздохи наполняют чужие лёгкие. Это тело не его, и ему требуется лишняя секунда, чтобы приспособиться. Чёртов Сон Гихун. Механический голос раздаётся снова, монотонный и безучастный среди всеобщего хаоса. — Повторяю правила… Но Инхо не слушает. Спокойно. Подняться. Дышать. Он знает эту игру вдоль и поперёк. Каждый шаблон, каждую тактику, каждый такт извращённого ритма, решающего, кто жив, а кто мёртв. Ему нужно лишь выждать. В этом куплете двигается только О Ильнам. Он сосредотачивается на этом. Заставляет себя оставаться на месте, не шевелиться, пока тела рушатся вокруг. Запах крови и страха сгущается в воздухе. Его руки, опирающиеся на холодное поле, кажутся слабыми, неустойчивыми. Он всё ещё не привык к этому телу, и ко второму куплету с растущим раздражением понимает, что пока не может встать. Незнакомые мышцы, дрожащие конечности — ничто не слушается его так, как его настоящее тело. И кукла поёт слишком быстро. Конечно же. Длительность каждой паузы случайна — иногда короче, иногда длиннее. Они когда-то пробовали вручную менять скорость во время игры, но это сбивало ритм, нарушая естественное течение страха. ВИПам это не понравилось. На таймере 02:41. Идёт третий куплет. Чёртова песня всё ещё слишком быстрая, а его сердце бьётся так, будто рвётся наружу. — …Гихун. Голос доносится откуда-то сзади, тихий и срочный, и на мгновение он не понимает, что обращаются именно к нему. — Эй. Слушай. Не оборачивайся. Уже нашёл друга. Как же это… типично. Гихун именно такой, да? Тот, кто притягивает людей, создаёт связи даже в таком месте. — Если не встанешь — умрёшь. Какой заботливый приятель. — Думаю, у куклы датчики движения в глазах. Если встанешь за кем-то, она тебя не заметит. О? Вот это интересно. То ли кто-то догадался сам, то ли получил подсказку от своей соулмейта? Начинается четвёртый куплет. Незнакомец выдвигается вперёд и встаёт прямо перед Инхо, закрывая его собой. Только теперь он различает номер на спортивном костюме: Игрок 218. Умно. Тот сам использует в качестве щита Игрока 074, одновременно указывая на таймер — мол, время на исходе. К пятому куплету, когда на часах остаётся чуть больше двух минут, Инхо наконец сбрасывает с себя труп и поднимается, шатаясь. Мышцы ноют от долгой неподвижности, равновесие ещё не полностью восстановилось, но хотя бы он на ногах. К шестому куплету он делает несколько шагов вперёд. 01:28. И тут какой-то отчаявшийся идиот хватает его за лодыжку. Звучит седьмой куплет. Инхо резко дёргает ногой, отшвыривая полуживое тело по земле. Вес исчезает, и он движется — наконец-то, чётко, с целью. Он отсчитывает куплеты в голове, выравнивает дыхание, продолжает идти. Следит за таймером, рассчитывая. Могло быть хуже. Могло быть лучше. Но в таком темпе он успеет. Чем дальше, тем больше он привыкает к чужому телу — к длине шага, к реакции мышц. Часть его испытывает облегчение. Часть — раздражение. Он пересекает финишную черту ровно с 23 секундами в запасе. Перед глазами опять меркнет. Живот сводит судорогой. Зрение меркнет, затем снова проясняется. Он больше не на поле. Он не задыхается в теле Гихуна. Он вернулся. Алкоголь в крови накрывает его, как грузовой поезд, — оглушительно, сбивая с толку. Даже то, что он почему-то стоит в спальне О Ильнама, не протрезвляет его ни на грамм.