Правосудие и цветы

— Неужели вы жили так всегда? Кочевали с места на место, спали где придётся, перебивались воровством? Они с тобой с малых лет, верно? И детства нормального не знали. — Зато мы были свободны. — Хороша свобода. — Денбат недобро хохотнул. — Они читать у тебя умеют хоть? Мина продолжала: — Твоя подруга Марион больна, понимаешь? Она может навредить самой себе — или кому-нибудь из вас. С её-то силой. Канна враждебно молчала, внутренне терзаясь от ощущения, что в словах иксов есть правдивое зерно. — Лучше бы нам обеим погибнуть, — опустив голову, наконец признала она, — чем вернуться к проклятым людям. — Я — военный психолог, — вздохнула Мина. — И знаю, каково это — терять близких. Можешь открыться мне. Доверить свои чувства. Канна изумлённо обернулась к ней. И захохотала: — Так ты здесь, чтобы «утешать» этих солдафонов? Наверное, ходишь по рукам? Денбат вскочил: — К чёрту беседы с такими психопатками! Пулю в затылок — и дело с концом! — Джон! — Мина положила ему руку на грудь и вновь обратилась к Канне. — Если не подчинишься, мы устроим разбирательство под руководством госпожи Девы. Неужели ты хочешь, чтобы тебя и твоих подруг пытали? — «Пытали»? И вы называете мастера Хао чудовищем? Хотя чего ещё ждать от солдатни. Мастер показал нам в Африке, что подобные вам творят, лицемерно прикрываясь справедливостью! Денбат рявкнул: — А трупы сожжённых им детей он вам не показал?! — Джон! — Мина поторопилась исправить положение. — Сначала госпожа только поговорит с тобой. Узнает, так ли тяжек твой грех… Канна глядела на Мину серьёзно, холодно и зло: — Думаешь, я испугалась?.. И вашей святой сучке мастер подпалит шкурку. По лицу её хлестнула твёрдая сильная рука. — Не хотела до этого доводить, — строго произнесла Мина, — но говорить такое о госпоже Деве — непозволительно. Денбат присвистнул: — А я бы не смог. Женщина всё же. Пусть и гнилая. Скованная бессильной яростью, Канна обратила на него свой змеиный взгляд. — Отличный пример подаёшь этим детишкам, — поглядел на неё в ответ Денбат. — Представляю, что под твоей опекой из них выросло бы. — С чего ты взял, что Ханагуми — дети? Ненавижу детей. — Ах вот как. Отрадно слышать. Таким как ты размножаться вообще нельзя. Канну охватило непереносимое желание содрать ему лицо с черепа. А девку — пронзать и пронзать копьём Ашкрофта, чтобы захлёбывалась собственной кипящей кровью. Вся ненависть, скопившаяся в тёмном сердце — непримиримая, кипящая ненависть, обрушилась на парочку «иксов», что посмели унизить Канну такими жестокими словами. Мина отступила, прижалась к двери. Даже она, рождённая могущественной шаманкой, испытала невероятный ужас. Как можно было таить такое в собственной душе? Или что у этой женщины было вместо души… Ядовитый сгусток злобы и боли! Понимала ли она, как мучительны её чувства для окружающих? Краем глаза Мина заметила, что Денбат достаёт пистолет, но не нашла в себе сил окликнуть его. Вступиться за приспешницу зла она больше не имела решимости. — Ты слышала, что она сказала. Зачем пытаться её «спасти»? Вдруг за дверью каюты послышался голос Лаки: — У вас всё спокойно? Мина говорила, опустив голову: — Мне не хотелось видеть, как истязают женщину. Но теперь я не знаю, женщина ли это вообще. — Синяя гадина, — сплюнул Денбат. — Аж кожей чувствовал, как невыносимо ей хочется разорвать нас на куски. — Поэтому мы и пришли, — произнёс Лаки. — Какое ужасное у неё фурёку… Под дверью каюты Канна слушала их разговор. — Вернётся командир, и опять начнётся: «Эта нечистая стремилась развратить ваши сердца! Почему вы меня не послушали!» — Странно, что он не сказал этого раньше. Она… так одета. — Хе. Придётся завернуть её в простыню, чтобы уберечь взор госпожи Девы. Послышался сдержанный, но искренний мужской смех. Канна сжала кулак с такой силой, что ногти впились в ладонь. — И правда, стоило сразу доверить всё правосудию госпожи. Зря я поддалась своему эгоистичному желанию и решила, что могу быть столь же мудрой, как она. Где же ты, мастер? Почему не явишься и не заставишь этих святош захлебнуться в их же собственном дерьме?! — Только к утру отрубилась, — выдохнул Лаки. — Сил уже нет за ней следить. Не боишься, Венст? Она ведь… чудовище. — Знавал и пострашнее, — ответил Венстар, открывая дверь в каюту. Девушка спала, свернувшись клубком, ладонь, стиснутую в кулак, по-детски прижимала ко рту. Вдруг — дёрнулась, разбуженная громкими шагами, подняла растрёпанную голову. На щеке, под чуть влажными завитками синих волос, спадавших на бледное лицо, алел след от вчерашней пощёчины. Венстар ощутил на сердце странную скорбь. Долг вновь показался ему не благородной, а неизбежной тяжестью. Как на войне. — Хватит с тебя наказаний, — проговорил он. — Пойдём. Извинишься перед Миной. Канна посмотрела на него воспалёнными глазами: — Я её выпотрошу. — И совсем не побоишься расплаты за это? — Мне на всё плевать. Венстар опустился перед ней на колени. — Зачем ты так старательно губишь свою жизнь? — произнёс он строго, но почти по-отцовски ласково. — Если умрешь, о тебе ведь даже никто не заплачет. Намеренно или нет он задел самый больной её нерв… — Я видел много подобных тебе. Так и уходите в никуда, всеми забытые, никому не нужные дети… Её губы задрожали. И она рявкнула: — Не притворяйся, что понимаешь меня! Мне не нужна твоя жалость! — Но у тебя всё ещё есть время подумать. Когда он поднялся и побрёл к двери, чуть прихрамывая, Канна бросила ему в спину: — Тяжело на железных ножках? Вполоборота он оглянулся. Ничего, способного разжалобить строгое сердце, не было в её пылающем злобой лице. Однако её слова совсем не задели Венстара. Он ощутил лишь ещё большую скорбь. — Должно быть, ты и правда совершенно пропащее существо, — угрюмо сказал он и вышел из каюты. — Так легко ей это спустил… — поразился Лаки. — Не нам выносить ей приговор. — Венстар вздохнул. — Скажите Джону, чтобы перестал её цеплять. Своими издёвками он бросает тень на наше правосудие. — Да какая разница. Она и сама… не цветочек. — Это просто неправильно, если жить ей осталось всего-ничего. — А если она — убийца? — подал голос Порф. — Не знаю. Но убили её родных, и теперь она всеми силами стремится отомстить, не разбирая правого и виноватого. Эти девочки лишь жертвы этого мерзавца. — И что нам тогда делать? Венстар задумчиво, хмуро помолчал. — Всё, что мы можем — молится за её заблудшую душу. Чтобы Господь образумил её. Если же нет… мне самому это не нравится, но, по крайней мере, если она умрёт, то не сможет сотворить зла. И Хао не использует её как разменную монету в своей грязной игре. Солдат ушёл. Грохот его тяжёлых шагов гулко отдавался в коридоре. Канна прикрыла глаза: «Лучше беспокойся о себе, ангелок». Сама перед собой она признавала, что боялась так бесславно и жалко умереть. Боялась, что иксы расправятся с ней, как сказал патлатый, «пулей в затылок», а потом станут молить Господа о милосердии к её «заблудшей душе». Гаже на свете не может быть издевательства… Но ещё больше Канна боялась, что Марион накачают отупляющими препаратами. Или Матильду — нарядят в платьице, и она станет ходить в церковь, взывать к чужому равнодушному богу, смиренно стоять на коленях и вкушать безвкусный причастный хлеб. Что может быть хуже смерти? Только предательство.