Деловая сделка.

Они шли вдоль поля, где травы уже пожелтели, но кое-где ещё цвели одинокие белые пятнышки — ромашки, упрямо цеплявшиеся за жизнь. Николас шёл чуть впереди, молчаливый, с сосредоточенным взглядом, будто искал что-то. Алекс не выдержал первым: — Ты часто сюда приходишь? — Когда мне тяжело, — ответил Ник, не оборачиваясь. — Когда не знаю, злиться ли, плакать или просто… исчезнуть на день. Он остановился и сорвал одну из ромашек. Ненадолго замер, глядя на неё. Потом неожиданно протянул её Алексу. — Возьми. Это последняя. Упрямая, как я. Алекс взял цветок, осторожно, двумя пальцами, как будто боялся его повредить. — Я запомнил тебя совсем другим, — сказал он. — Хрупким. Молчаливым. Готовым исчезнуть по первому приказу. Ник повернулся к нему, в глазах — не обида, но грусть. — Ты сам таким меня сделал. Они стояли, пока ветер не тронул их волосы, и между ними не повисло что-то слишком личное, чтобы называть словами. — И всё же ты не сломался, — тихо сказал Алекс. — Ты стал сильным. Умным. Свободным. Николас усмехнулся: — Ты говоришь это так, будто удивлён. — Я… — Алекс опустил взгляд на ромашку, — я восхищён. Если хочешь знать правду. И завидую тому, кто теперь рядом с тобой. — А если рядом никого? Алекс поднял на него глаза. Медленно. — Тогда я бы хотел попробовать быть тем самым. Глазами Ника... Он заметил ромашку ещё издалека. Маленькая, жёлтая сердцевина и белые лепестки, дрожащие на ветру. Последняя упрямица в этом году. Николас всегда любил их — простые, незаметные, но живучие. Как он сам, наверное. Шёл молча. Чувствовал, как Алекс позади смотрит на него, и это жгло, как раньше. Но теперь боль не была безысходной. Он знал, чего стоит. Знал, кто он. И знал, что Алекс увидит не ребёнка, которого можно было отправить прочь с глаз долой, а мужчину, пережившего предательство. Он сорвал ромашку, чтобы занять руки, не дать им дрожать. Подумал — не стоит. Подумал — глупость. А потом всё-таки протянул её Алексу. — Возьми. Это последняя. Упрямая, как я. Когда их пальцы соприкоснулись, его сердце пропустило удар. Чёрт. Он не хотел этого. Не хотел ничего чувствовать. Но услышал голос: — Я запомнил тебя совсем другим… Хрупким. Николас вскинул взгляд. Он мог бы вспыхнуть. Накричать. Но не стал. Слишком устал для крика. Слишком вырос. — Ты сам таким меня сделал. Он почувствовал, как между ними качнулась тишина. Тишина, в которой слишком много боли и… памяти. — Всё же ты не сломался, — Алекс говорил тихо, почти с благоговением. — Ты стал сильным. Свободным. Свободным. Да. Но от него — навсегда? Николас усмехнулся, потому что иначе — соскользнул бы в слабость. — Ты говоришь это так, будто удивлён. И тогда… он услышал это: — Я бы хотел попробовать быть тем самым. И в этот момент он впервые за долгое время позволил себе… надеяться.