Безмолвный

Лучи и так едва тёплого закатного солнца потонули в холодных, затянувших небо пасмурных облаках, которые плотной и непроглядной стеной накрыли горный склон и Дейл. А вместе с ними пришла и тишина. Но вовсе не та, благодаря которой голову наконец-то отпускает ноющая, изнутри разъедающая сознание боль, после чего разум вмиг становится ясным и светлым. Нет, эта тишина была другой. И она была не просто мёртвой. Она была насквозь пропитана запахом отчаянной безысходности. В такой оглушающей своей тяжёлой пустотой и излишней жесткостью тишине ломаются чужие жизни, трескаются и разлетаются мелкими острыми осколками чужие мечты и ожидания, в миг до тла сгорают чужие судьбы и всякие надежды, рассыпаясь холодным пеплом в таком же морозном до леденеющих рук воздухе. Даже если самый разгар лета. Даже если невообразимое пекло вокруг. Тишина вокруг оглушала до сводящего с ума писка в ушах и беспощадно рвала и кромсала чужие сердца на части, а вместе с ними и всякую надежду. Теперь тишина была для них лишь безмолвным и пустым, но в то же время отчаянно кричащим и рыдающим трауром, который тяжёлым грузом лёг на плечи каждого гнома, что понуро и с опущенными в немой скорби головами возвращались обратно в Эребор. Первым шёл Балин. За ним был Фили. Следом брёл Ори. Потом Бофур. Последним шёл Кили, яростно, но в то же время бережно, удерживающий за пазухой чужую мифриловую кольчугу, которая всё так же мягко бликовала и серебристо переливалась даже в самом тусклом свету. Кольчугу, разбитую на огрызки с рваными краями. Кольчугу, покрытую чужой засохшей кровью. Кольчугу, что в спешке была снята с мертвеца. Их возвращение в Эребор ощущалось как отправная точка невозврата. Каждый из гномов знал и понимал, что стоило им только пройти по развороченным тяжестью рухнувшего бастиона каменным плитам моста, стоило им только наткнуться на обеспокоенные и полные немого непонимания взгляды остальной компании и пуститься в спутанные, полные жгучего горя и липкого отчаяния объяснения, как всё происходящее вокруг окажется не глубоким кошмаром, а жестокой и суровой, ломающей без остатка реальностью: Бильбо Бэггинс действительно был мёртв. Остальные из компании, — разве что, кроме отсутствующих Двалина и Торина, — узнали эту до излишней жесткости пустую, выкручивающую душу наизнанку тишину. И никто не осмеливался нарушить ту убивающую своим немым и тяжёлым отчаянием безысходность, которой пришедшая в Эребор тишина стремительно заполнила все пустоты вокруг и в которой беспощадно утопила чужие души. Первым тишину решился покинуть Кили, и то лишь для того, чтобы безжалостно отравить ею других и позволить ей раскромсать чужие сердца. Их путь до тронного зала был до нервной дрожи в руках похож на обратный путь в Эребор: он ощущался настолько откровенно неправильным, что казался чем-то наигранным и нереальным, будто бы их убитая горем компания участвовала в репетиции очередной важной церемонии, не более. Измотанному тяжёлым и до одури болезненным восстановлением Двалину не потребовалось никаких, даже самых простых слов и жестов, чтобы понять абсолютно всё без остатка. Стоило ему лишь взглянуть на искажённое раздирающей нутро болью лицо вошедшего в тронный зал Балина, как Двалин нервно и даже как-то потеряно замер на месте, едва заметно мотнув головой в отрицающем, непримиримом неверии. Переполненный леденящей кровь жестоко пустой, а от того и отчаянно тихой яростью Кили вырвался вперёд от остальной компании, быстрым и рваным из-за свежей хромоты шагом направляясь прямиком к обернувшемуся на него Торину. — Ты убил его, — чужой, пробирающий до нервной дрожи надрывный шёпот прозвучал отчаянней, чем всякие кричащие рыдания о помощи. — Бильбо мёртв. Ошарашенный Торин вглядывался в болезненно бледное лицо племянника, пытаясь найти в его изломанном выражении хоть что-то, кроме безмерной скорби и боли, но не смог. Он в немом, полном неверия вопросе вскинул голову на прибывшую компанию, но по встретившей его безмолвной скорби на их лицах понял, что Кили не врал. Конечно же, он не врал, и кто бы вообще посмел врать о таком. — Тебе просили передать, — вдруг вновь подал голос его племянник, одним резким, нетерпеливым движением вынимая из-за пазухи небольшой свёрток из грубой, застиранной ткани, и, намереваясь вытравить всякое живое из ещё одной души, с исступлением продолжил. — Чего пропадать такой ценной вещи, ведь, как оказалось, золото тебе дороже всякой дружбы. Некогда до невозможного прекрасная мифриловая кольчуга легла в раскрытые, подрагивающие ладони Торина уродливыми, местами заляпанными чужой засохшей кровью изломанными кусками с рваными краями, жестоко являя тому настоящие последвия всего им содеянного. Торину будто бы со всего маху дали под дых. То, как Кили поджал нервно искусанные губы и отвернул голову, чтобы скрыть накатившую на него жгучую ярость от осознания окончательной потери, то, с каким рвущим душу осуждением на него уставился бледный от усталости и пережитого потрясения Фили, и то, с каким откровенным и теперь уже бесстрашным разочарованием смотрела на него компания сделали своё дело. Торин вновь узнал, насколько бывает сильна боль от потери, когда единственное, что остаётся, — биться в собственном бессилии от осознания, что человека уже не вернуть. Что живая душа больше никогда не вернётся в когда-то родное, а теперь холодное и окоченевшее мёртвое тело, и что последним, что только можно сделать, будет выкопанная в промозглой из-за выпавшего снега земле глубокая могила. — Где он? — Торин не узнавал собственного надломленного голоса. — Вы видели его... — он на мгновение запнулся, страшась перед осознанием произнесённых слов. — Тело? — Видели, — коротко кивнул в ответ Балин, поднимая взгляд своих полных печали старческих глаз на Торина. — Тело Бильбо лежит в Дейле, но в скором времени его отправят обратно в Шир. Домой. Домой в Шир. Туда, где они впервые в своей жизни встретили таких необычных и не похожих ни на кого из всего Средиземья существ как хоббиты. Туда, где они познакомились с их никем неизвестным взломщиком и вором, который в конечном итоге стал им всем близким и верным другом и который каким-то не мысленным чудом умудрялся вытаскивать их из всевозможных передряг. Но вот его никто так и не смог спасти. Ни тогда, когда в порыве захлестнувшего его яростного безумия Торин сбросил несчастного Бильбо с горного бастиона, ни после, когда Гэндальф впустую истрачивал свои силы над лежащим на каменных плитах моста хоббитом, с непомерным трудом пытаясь удержать чужую, ускользающую сквозь пальцы жизнь в искалеченном ударом теле, а после Бард в лихорадочной спешке заворачивал едва ли дышащего, истекающего горячей кровью Бильбо в собственный плащ. Балин, Фили, Ори, Бофур и Кили действительно видели его. До невозможного бледного со спутанными, слипшимися из-за засохшей крови волосами, с залёгшими под впалыми глазами тёмными болезненными синяками и обескровленными, искусанными в приступе невыносимой боли губами. Полный скорбящего горя Гэндальф безмолвно проводил их до полуразрушенных стен Дейла, а после твёрдо пообещал, что самолично доставит Бильбо обратно в Шир и что вместе с другими хоббитами достойно похоронит того в Хоббитоне рядом с его давно почившими родителями. Гномам было нелегко осознать всю тяжесть потери. Торин же никак не хотел мириться с чужой смертью, узнав, что он сам приложил к ней руку. И гораздо тяжелее им всем оказалось продолжать жить дальше, зная, что близкое им пусть и не по крови, а лишь по духу существо закопали в землю где-то там, на другом конце света. Там, где их славного Бильбо Бэггинса запомнили не как погибшего героя, а как зажиточного и потомственного хоббита, чьё имущество скорее всего вскоре было безжалостно разворовано и распродано на местном аукционе за неимением никакого завещания. Но, не смотря ни на что, жизнь в Эреборе продолжала стремительно налаживаться, а после верно начала идти своим неспешным чередом, пусть некоторые его жители и увязли в собственном, полном горькой скорби и безудержного горя безмолвии. Пока вернувшиеся из-за Синих Гор в родной край гномы с ликующим воодушевлением от окончательной победы отстраивали разрушенную часть Эребора, гномы из компании же неосознанно глубже замыкались в себе, резко и несдержанно огрызаясь не только друг на друга, но и на собственных братьев, а затем поникше и затравленно разбредались по разным частям Подгорного королевства, старательно избегая друг друга. И лишь время смогло примирить их всех. Когда со смерти Бильбо прошёл почти месяц, когда самые глубокие и безобразные раны на теле начали подсыхать и покрываться щадящими, но такими же уродливыми корками, а жестокую пустоту с тяжёлой тишиной в ранах на душе заполонили грустная тоска и ноющая, свербящая нутро боль, было принято тяжёлое решение увековечить память о Бильбо, чтобы никто из гномов никогда и ни за что не забывал, благодаря кому была отвоёвана Одинокая Гора и необъятные территории вокруг. Потому что Эребор действительно никогда не был бы возвращён без Бильбо. То, насколько много он, — это маленькое даже по сравнению с гномами, по домашнему мягкое и упитанное существо с расшитыми собственными инициалами носовыми платками, — сделал для них всех в их долгом путешествии, было просто неоценимо. В их первую и явно неудавшуюся встречу никто из компании даже не подумал бы, что Бильбо Бэггинс, — тот, кто сначала ругался из-за испачканных салфеток с вышивкой ручной работы, а после рухнул в обморок после красочного описания дракона Бофуром, — будет спасать их всех от кровожадного пиршества троллей, паутинных коконов пауков и первородной ярости Смауга после пробуждения от многолетнего забытья. Он, в конце концов, был единственным, кто первым и без всяких раздумий встал на защиту Торина перед смертоносным клинком Азога Осквернителя и другими орками с обезображенными оскалами лицами на поистине огромных, взрощенных в животной ярости варгах. А теперь Бильбо Бэггинс был мёртв. И вместо него было лишь мраморное надгробие с высеченными на его гладкой каменной поверхности надписями, которое выглядело по дурному чужеродно на пустынном горном склоне, с которого тяжёлыми рыхлыми пластами сходил последний снег. Бережно завёрнутая в чистую белоснежную ткань, но изуродованная чужим безумием мифриловая кольчуга мягко опустилась в разрытую вглубь холодную землю. Стоящая вокруг привычная тишина больше не оглушала, не рвала и не кромсала чужие души и сердца на части. Она горестно рыдала вместе с ними, впитывая в себя всю тяжесть немой скорби и траура от окончательной потери. Кинуть первый ком земли в свежую могилу означало полностью принять ломающее естество происходящее, и первая горсть промозглой земли сорвалась с онемевших от накатившего ужаса окончательного осознания пальцев Торина, ни с чьих иных. Чёрная и сырая, пропитанная талым снегом земля неестественно безобразным пятном легла на светлую, мягкую ткань, оставляя на ней мокрые и грязные разводы. Никто не мог вымолвить ни единого звука. Гномы лишь безмолвно смотрели на отражающую тусклый, едва ли заметный сквозь тяжёлые пасмурные облака солнечный свет мраморную плиту и даже не пытались избавиться от скребущего душу ощущения тошнотворной несправедливости, что Бильбо погиб не от рук их заклятого врага, а от рук близкого друга, который так жестоко позволил оборваться чужой жизни. Золотое безумие было побеждено слишком поздно. Тогда, когда хоббит, вероятно, был уже давно мёртв, а его бездыханное тело стремительно холодееющей тушей лежало в одном из уцелевших домой Дейла. Первым горный склон покинул Балин, в последний момент кинув на Торина такой полный больного разочарования в стойкости чужой души взгляд, что тому захотелось если не постыдно покинуть обдуваемый пробирающим ветром откос, то хотя бы прикрыть глаза, чтобы никогда больше не видеть такую незнакомую и чужеродную досаду. Ничего не утаивающий в себе яростный взгляд уходящего вслед за братом Двалина в миг заставил Торина с рвущим сердце горьким и позорным покаянием опустить голову. А его собственные племянники, которые с таким обожанием и восхищением смотрели на своего единственного дядю, даже не оглянулись на него и медленно направились прочь с пробирающего своим безжалостным холодом горного склона. Следом за ними тут же потянулись опустошённые всем произошедшим Дори и Нори, настойчиво уводя за собой едва ли держащегося, чтобы не расплакаться навзрыд ошарашенного Ори. Проседающий на раненую в битве ногу хмурый от тяжёлых мыслей Оин устало отмахнулся от молчаливой помощи такого же измотанного Глоина и захромал вниз по пустынному, будто бы выженному пламенем отвесу. Последними изломанной вереницей ушли окончательно сломленные Бофур, Бифур и Бомбур, намеренно не подняв ни единого прожигающего нутро взгляда на своего законного короля. Торин остался один. Но не только на холодном, продуваемом суровым северным ветром горном склоне, — он просто остался один по своей же теперь никогда и ни за что непоправимой вине. Торин помнил каждое мгновение того дня, будто бы всё произошло только вчера. Он помнил застывшие злые слёзы в чужих, перепуганных глазах; помнил отчаянную, но слабеющую с каждым пройденным мгновением хватку на его предплечьях, где в тусклом свете зимнего солнца ярко переливались золотые наручи. Он помнил умоляющий взгляд Бильбо и его замёрзшие ладони на собственных руках, когда тот отчаянно, но тщетно пытался разжать чужие пальцы с ворота своего потрёпанного плаща. И он помнил его последние слова. «Торин, пожалуйста.» После был тихий шокированный выдох, когда Торин всё-таки разжал ладони и выпустил хоббита из своей крепкой хватки, а следом за ним — глухой вскрик, когда Бильбо понял, что он уже летит вниз с каменного бастиона и что его уже никто и ничто не спасёт. Теперь же, спустя время, вмиг ослабевшие пальцы дрогнули без всякой чужой отчаянной просьбы или обречённой тихой мольбы, и выпустили мягко бликующий в приглушённом свете горящих факелов Аркенстон, а в следующее мгновение тот покатился по каменному полу подземного грота со звонким и до излишнего громким в стоящей вокруг пустой тишине перестуком, где в воздухе всё ещё чувствовался удушающий смрад густого дыма и обжигающего пламени из горячей пасти окончательно разъярённого дракона. Затем ставшую странно привычной бесконечную тишину внезапно нарушил слишком громкий и резкий чужеродный щелчок, после чего следом за таким яростно ненавистным сердцем Одинокой Горы на каменный пол с мягким и едва ли слышным шелестом упала первая остриженная прядь чужих волос цвета чёрного вороного крыла в безлунной ночи. И это стало началом конца.