Безмолвный

Походивший на хлопья снега пепел медленно оседал на лежавшие тут и там изуродованные холодом трупы или же терялся в лужах свежей, но уже остывшей крови, которой медленно насыщалась мёртвая, промозглая земля Пустоши. Её тяжёлый запах горячего металла ядом оседал на языке и в глотке; измученное жестокостью битвы сознание мутилось, а яркие пятна перед глазами пускались в безумный пляс, доводя до невыносимой тошноты и подрагивающих от пережитого ужаса пальцев. Изнемождённые неравной бойней Кили и Двалин из последних сил тащили на себе тяжело раненного острым клинком Азога Осквернителя Фили, хотя они сами едва переставляли ноги от жгучих вспышек боли по всему телу. Кили казалось, что чёрная и липкая кровь орков намертво въелась в обожжённую пламенем кожу на его лице и руках, а Двалин с немой скорбью и горьким отчаянием оглядывался по сторонам, с болью в сердце цепляясь взглядом за искажённые в предсмертной агонии лица павших гномов. Медленно, но верно истекающий горячей кровью Фили потерял сознание ещё на Вороньей Высоте, после того, как Осквернитель едва не швырнул его со смотровой башни прямиком на каменный помост под ней. Старшему из наследников действительно повезло: Леголас и Тауриэль прибыли в наблюдательный пункт как никогда вовремя, попутно уничтожая подкрепление из Дол Гулдура, и успели отбить Фили у бледного орка, буквально снимая задыхавшегося от невыносимой боли гнома с лезвия чужого, изуродованного тьмой клинка. Один из орков насквозь пробил пущенной стрелой правое плечо Кили, а после двое других выломали ему колено и едва не оторвали обе ноги, но юный наследник, переживший ранение моргульской стрелой, не почувствовал ничего, кроме ослепившей его сознание жгучей ярости и одного-единственного желания: залить чужой чёрной кровью всю Воронью Высоту, чтобы эта самая, походившая на смоль орочья кровь свежими ручьями стекала по каменным стенам наблюдательного пункта и ознаменовала лишь одно, — победу гномьего народа. Двалину, казалось, досталось меньше всего, но, на деле, ему было больнее всех, — он кувырком слетел с подстреленного горного барана. Прямиком за ними следовал хромающий на правую ногу, израненный и так же истекающий кровью Торин. Его лицо, волосы и доспехи были сплошь покрыты орочьей кровью вперемешку с его собственной, которая тонкими струйками продолжала стекать из свежих, подсохших на холодном воздухе, что пах жжёной плотью, ран. На макушку и плечи гнома медленно оседал пепельный снег: выжившие принялись стаскивать трупы в кучи и сжигать каждого мёртвого без разбора, — был то разорванный Беорном орк, или же истёкший кровью гном. Другие же оттаскивали раненых, но всё ещё живых соратников к разбитым воротам Эребора, где кем-то был наспех организован целительный пункт. В руках Торин нёс свой меч, задрав его остриём лезвия вверх, ведь в тот момент то было не оружие, а победоносное знамя: отрубленная голова Азога Осквернителя была насквозь пронзена его смертоносным клинком, бликующим в приглушённом туманом свету тусклого солнца, и возвышалась над гномом на расстоянии его вытянутых рук безобразным ошмётком плоти. Остриё меча торчало из проломленного затылка орка, а из обоих, некогда разящих холодом светлых глаз торчали обломки стрел; острые зубы были раскрошены и виднелись из приоткрытого рта омерзительными окровавленными обломками, торчавшими из развороченных дёсен, а языка и вовсе не было, — в порыве ослепляющей ненависти, кипевшей в и так горячей крови, Торин вырвал его с корнем ещё на Вороньей Высоте, когда последним взмахом клинка разрубил чужую шею, и голова Осквернителя глухо приземлилась в последний снег рядом с бледным, обезображенным глубокими шрамами телом. Гном подошёл к сваленным в новую кучу изуродованным жестокой бойней трупам, мельком окинув взглядом обескровленные лица павших в сражении воинов, и не почувствовал ничего, кроме такой знакомой, непомерной скорби по погибшим, которую он испытал после битвы за Морию. Выжившие с медленным почтением приблизились к своему законному королю, обступив того и своих мёртвых соратников неровным кругом, после чего воцарилась леденящая душу тишина. — За моего деда, короля Трора, — со всех оставшихся сил провозгласил Торин, а затем переложил рукоять меча в левую руку, продолжая удерживать изуродованную голову поверженного орка у всех на виду, и взял в другую горевший ярким пламенем факел. — За моего отца, короля Траина, — гном с отвращением и жестокой ненавистью поджёг кусок мерзкой мёртвой плоти. — За моего младшего брата, Фрерина!! И, под нарастающие и неистовые, полные боли от потерь крики остальных, Торин швырнул вмиг вспыхнувшую голову в окроплённую керосином трупную кучу. Яростное пламя тут же взвилось вверх, а его усиливавшиеся с каждым пройденным мгновением треск и шипение смешались с разрезавшими спёртый воздух завываниями толпы: каждый из выживших гномов горевал по погибшим в затяжной войне близким. Враг наконец-то был повержен, и Эребор вновь стал домом для гномов. Но не было ни пиршеств, ни празднеств. Наоборот, в возвращённом гномьем королевстве и в его окрестностях был объявлен траур по погибшим в этой по-настоящему жестокой и кровопролитной битве воинам: был то гном, эльф или простой человек. Кузен Торина, Даин Железностоп, вместе со своим небольшим уцелевшим отрядом отбыл в Железные холмы спустя несколько дней за подкреплением, чтобы как можно скорее начать восстановление полуразрушенного, некогда великого подгорного королевства. Но было ещё кое-что. Вернее сказать, кое-кто: их взломщик и вор, их отважный и оттого порой безрассудный друг Бильбо Бэггинс был скинут вконец обезумевшим Торином с горного бастиона, после чего покалеченного, истекающего горячей кровью хоббита в спешке увёз Бард, без единой возможности другим хоть как-то повлиять на дальнейшую судьбу Бильбо. Выжил он или нет, никто из их гномьей компании так и не узнал. Поэтому, на следующий день после бойни, когда раны были наскоро, но тщательно промыты, обработаны и зашиты, гномы единогласно приняли решение как можно скорее выдвигаться в Дейл. Как оказалось, меньше всего из них пострадали Балин, Бофур и Ори, которые отделались лишь множеством глубоких порезов и жгучими ссадинами, не получив ни одного перелома или вывиха, в то время как тот же самый Двалин переломал себе почти что все рёбра. — Я еду с вами и это не обсуждается, — бесновал и без того упёртый Кили, затягивая последние ремни на седле. — Я не умираю, спасибо за беспокойство, Дори. Не переживай, Оин, я не свалюсь с пони хотя бы из-за собственного принципа и возможного позора, потому что с нами едет Бофур, и я уверен, что он не сможет удержать язык за зубами и будет напоминать мне об этом падении ещё с десяток лет, так ещё и всем в округе растреплет, — продолжал безостановочно уверять всех юный наследник, взобравшись на спину беспокойно переступающего с одной ноги на другую пони, а в следующее мгновение Кили едва не задохнулся от прошедшей по его простреленному плечу судороги, которая затем импульсом распространилась вниз по руке, прямиком до кончиков пальцев; своей внезапностью и нестерпимой болью она почти что заставила его отпустить пару бранных слов на кхуздуле. — Ну куда ты собрался, глупый ты гном, — в который раз попытался умерить чужой пыл беспокойный Балин. — Ты чуть не умер в Озёрном городе от яда моргульской стрелы, чудом встал на ноги и тут же кинулся в очередной бой, а после был ещё раз подстрелен и едва не лишился обеих ног!! Подумай о своей матери, подумай о своём брате и своём дяде, а в особенности о том, какого им будет, когда ты не погиб в битве, но погибнешь от простого заражения ран, — гном был непреклонен и, с присущим лишь ему одному поистине огромным терпением, продолжал вразумлять безоговорочно уверенного в собственной правоте Кили. — Ему не нужно думать обо мне, я сам о себе позабочусь, — с вызовом фыркнул возникший будто бы из ниоткуда Фили, ведя за собой полностью снаряжённого пони. С губ раздражённого чужой беспечностью Балина едва не сорвалась череда отборных ругательств. — О, Махал, и ты туда же, — обречённо и даже как-то обвиняюще вздохнул гном, наблюдая за тем, с каким непомерным трудом старшему из наследников стоило забраться в седло. — Ладно ещё твой брат-оболтус, но ты то куда собрался!! Фили, я тебя прошу, хоть ты прояви хоть немного благоразумия по отношению к себе и Кили; с такими ранами нельзя так беспечно покидать Эребор даже на день, — но, вопреки всем своим настойчивым доводам, Балин понимал, что остановить этих двоих упрямцев у него не получится. И, к собственному сожалению, оказался прав. Юные наследники лишь с немым вызовом переглянулись между собой, а в следующее мгновение одновременно потянули поводья, и их пони рысью сорвались прямиком к развороченным каменным плитам моста, на который рухнул весь отстроенный ими горный бастион. — Дети, что с них взять, — задиристо подмигнул Балину Бофур, и направил своего пони следом за удравшими Фили и Кили. Осторожно улыбнувшийся беззаботности друга Ори с некой виноватой сконфуженностью пожал плечами Балину и Дори, который с немым удивлением воззрился на него, и дёрнул поводья, заставляя пони медленно двинуться вперёд. Оин, Бифур и Бомбур подбадривающе замахали руками на прощание, уверяя, что пара часов их отсутствия дальнейшей погоды не сделают, а значит, и переживать тут не за что. Но Балин так и не смог избавиться от скребущего и волнующего нутро горького предчувствия чего-то ужасного и непоправимого. Такого, что оставит след в душе похуже и больнее самого глубокого и безобразного шрама на теле. И оказался прав.