Чаща

      Вечерний хор цикад едва пробивался сквозь приоткрытые окна, теряясь в шуме далёких басов чужого громкого вечера. Из окон спортзала то и дело вырывались лучи прожекторов, чьи-то крики и звон бокалов. Топот танцующих учеников сотрясал, кажется, даже стены восточного крыла. Подростки, все до одного, желали провести последний день своей свободы так ярко и шумно, как только могли, отгоняя подальше мысли о наступлении завтрашнего дня. Спустя всего пару часов Чаща уже сделает свой выбор.       В кабинете класса искусств было достаточно тихо, чтобы настенные часы перебивали отдалённые отзвуки ночной вечеринки. Дин не хотел включать свет. От старых привычек и потаённого глубоко в сердце страха избавиться оказалось почти невозможно. Яркий фонарик нового смартфона, подаренного в честь наступления учебного года, освещал лишь часть помещения и отбрасывал на стены нечёткие тени плавного движения рук. Кисточка держалась в пальцах некрепко и порой оставляла на холсте слишком яркие пятна краски, которые позже приходилось разбавлять водой, но всё же послушно выводила плавные очертания какого-то лесного пейзажа. Щуря глаза и неуверенно ёрзая на стуле, юноша всматривается в получившийся на палитре оттенок зелёного и ловит себя на безумной, отчаянной мысли: он скучал по школе.       Ручка двери почти не скрипит, как и в прошлом году, но звук всё равно выходит настолько отчётливым, что Дин крупно вздрагивает, крепче сжимая едва не выпавшую из пальцев кисть. Она оставляет кривую линию на полотне и капает густой краской на тёмную штанину, пока Магнолий, совсем не замечая этого, оборачивается в сторону входа в кабинет. В темноте, разгоняемой лишь направленным в потолок лучом фонарика и слабыми отголосками уличного освещения, трудно разглядеть лицо зашедшего, но очертания застывшего в дверном проёме силуэта Дину хорошо знакомы.       — Ред? — привычно тихо спрашивает он и тут же расслабляется в плечах, осторожным движением опуская кисточку на стоящий рядом столик.       — Прости. Напугал? — тень сдвигается с места, почти бесшумно прикрывая за собой дверь, и тяжёлым шагом подходит чуть ближе, пока свет телефона не касается его лица. Серые глаза юноши, как всегда, холодны и спокойны, так же как и тонкая линия бледных губ, украшенная крошечным шрамом у самого уголка. — Луна сказала, что ты плохо себя чувствуешь, но я не нашёл тебя в комнате.       — Я просто не хотел идти, — с короткой неловкой усмешкой признаётся Дин, пряча глаза где-то в тёмном углу, а затем и вовсе разворачиваясь обратно к картине. Его пальцы неосознанно цепляются за ткань собственных брюк. — Не думал, что кто-то будет искать меня.       Присутствие Редерика ощущалось всегда и всеми, вне зависимости от того, сколько ещё человек находилось вокруг и как тихо они себя вели. Его аура будто бы отдавала слабыми электрическими импульсами, колющими в спину и под рёбра, это чувство невозможно было игнорировать. А оставаться с ним наедине было тем более невыносимо: его пристальный взгляд сковывал каждую мышцу и вызывал неосознанное желание задержать дыхание. Он был таким даже когда не преследовал цели устрашить окружающих, и Дин даже мог бы похвастаться, что почти к этому привык. Но, не видевший Кэрриана целое лето, сейчас он хотел лишь вжаться перед ним в крохотную незаметную точку, отчего едва сутулился и низко опускал голову. Ред не мог этого не заметить.       — Я хотел поговорить с тобой до полуночи, — звучит его низкий, опустившийся до полушёпота голос. Дин чувствует, как от промелькнувшей в нём хрипотцы у него по плечам разошлись мелкие мурашки. — Пока мы ещё не получили маски.       — А какой в этом смысл, если мы оба знаем, какими они будут? — слегка погодя отвечает Магнолий, стараясь справиться с накатившей нервозностью. Он обнимает собственные локти и старается выпрямиться, чтобы не терять остатков достоинства, правда, почти сразу же бросает эту попытку, чувствуя, как на плечо опускается тяжесть чужой руки.       — Я не хочу, чтобы на твоё отношение ко мне влияли наши фракции, — говорит Ред тихо, но так серьёзно, что остаётся лишь скрипнуть зубами. — Поэтому я хочу поговорить сейчас, когда мы равны друг другу. Можно?       Дину хотелось бы избежать этого разговора в принципе, не то что проводить его сейчас, в последнюю свободную от правил Чащи ночь, в тёмном и отдалённом классе искусств перед собственной незаконченной картиной. И ведь ему даже предоставили выбор, спросили разрешения. Кто бы подумал, что Звери вообще умеют просить одобрения у собственных Жертв. Однако Редерик был прав: сейчас они были свободны от масок, и Магнолий имел право принимать решение за себя. Он мог бы уйти, но, конечно же, не стал бы. Не только из-за опасений, в большей степени из-за едва ощутимого чувства вины, скребущегося глубоко в грудной клетке. В очередной раз оставлять Реда без ответа было бы как минимум подло. Поэтому он, едва скрипнув ножками отодвинувшегося в сторону стула, поднимается с места и поворачивается лицом к собеседнику.       — Можно, — кивает Дин и заставляет себя заглянуть прямиком в чужие глаза. С такого ракурса и расстояния они почему-то кажутся не такими, как обычно. На мгновение это сбивает с правильного течения мыслей. — Но знай заранее, что мне нечего тебе сказать.       От такой странной фразы брови Редерика вздрагивают. На мгновение он тоже теряется, отчего его взгляд всего на секунду становится удивительно живым и человеческим. Это поражает даже самого Магнолия, который вдруг и сам пугается собственных слов, неосознанно отступая на шаг. Но Кэрриан быстро приходит в себя и перехватывает юношу за локоть, не давая отстраниться даже на лишний сантиметр. Вновь его взгляд наполняется холодной и сосредоточенной внимательностью, только хмурость всё же оставляет на лице заметный след.       — Сейчас ты можешь сказать мне правду, — с нажимом требует Ред, выдавая с головой заложенную в нём звериную природу. Дин не винил его, кто-то просто был рождён для того, чтобы все вокруг ему подчинялись, и нынешний король Западной Чащи был далеко не худшим правителем из всех возможных. — Я почувствую, если ты солжёшь. Так что ответь честно: что ты чувствуешь ко мне?       Такой прямой вопрос, конечно же, был в стиле Редерика, однако всё равно заметно выбивал из колеи. Он уже не единожды звучал здесь, в этом же классе, в прошлом году, однако тогда Магнолия не просили говорить правду. Жертвы довольно быстро привыкают отвечать то, что от них ждут. Дин от природы обладал большой проницательностью, и потому всегда знал, что хотели бы слышать от него другие люди. Сейчас, он уверен, Кэрриан вполне легко смог бы принять очередную ложь из его уст, потому что ему хотелось в неё поверить. Возможно, эта ложь даже стала бы для Дина гарантом безопасности и относительно спокойной школьной жизни. Но имел ли он на неё право? Раньше хотелось верить, что да. Сейчас же искренность Редерика доказывала ему абсолютно обратное.       — Правду? — плавно выдыхает он, собираясь с силами и мыслями. Рука, перехваченная собеседником, сжимается в кулак. — Я сожалею. Это всё, что я чувствую. Мне правда жаль, Ред.       Он вдруг ощутил, как холодные пальцы на его локте заметно дрогнули.       — Я пошёл на это ради Луны, — тихо продолжает Дин, решая хоть раз проявить собственную смелость. — Можешь злиться на меня, только её не трогай. Пожалуйста. Она в это никак не ввязана.       Казалось, время решило застыть именно в этот самый момент, не разрывая повисшую между ними тишину даже назойливым тиканьем часов. Магнолий смотрит на их руки с самым искренним сожалением, а затем, подняв взгляд на чужое лицо, вдруг совсем не узнаёт человека, с которым бок о бок провёл уже, казалось, бесконечное количество вечеров. Ред не смотрит на него, в его серых радужках мелькают холодные блики фонарика, пока на лице, всегда ровном и бесстрастном, отражается такая глубокая пустота, что внутренности Дина вдруг стягиваются тугим узелком и вызывают сильнейшее чувство тошноты. Это взаправду было больно, даже для него.       — Прости, — говорит он шёпотом, повторяя извинения ещё несколько раз. Они гулко звучат в пустой тихой комнате, а затем растворяются в пении цикад за окном. — Прости, прости... Я не должен был говорить этого...       — Нет, ты сказал то, о чём я тебя просил, — лишь единожды тряхнув головой, Кэрриан возвращает себе прежний невозмутимый вид. Он выпускает из хватки чужую руку и сам отступает назад, плавно разворачиваясь к собеседнику полубоком. — Я услышал тебя. Ещё раз извини за беспокойство.       Сразу же после этого он широким шагом преодолевает остаток расстояния до выхода, будто надеясь сбежать от собственной слабости и позора. Дин ещё несколько секунд смотрит ему вслед, не отрывая взгляда от закрывшейся за чужой спиной двери, и лишь затем чувствует слабость, вдруг возникшую в ногах. Плавно опустившись обратно на стул, он ошалело смотрит на едва освещённый пейзаж перед собой. Застывший на картине лес больше не звучит в голове шаловливым ветром и пением резвящихся птиц, зато неосторожно проведённая дрогнувшей кисточкой зелёная линия больше не кажется ему лишней.       Если он действительно чувствует лишь сожаление, то неужели плакать так сильно хочется именно из-за него?

***

      Тяжёлый выдох почти не слышен за громкой музыкой и истерическим смехом одноклассников. Лунолика недовольно морщится, складывая руки на груди, и отводит тяжёлый взгляд куда-то к широкому окну под потолком, вглядываясь в иссиня-чёрное полотно вечернего неба. Спортзал был переполнен звуками и бликами, голосами и движениями: кто-то толпился в центре баскетбольной площадки, расталкивая окружающих неконтролируемыми в танце локтями, кто-то расположился с друзьями на трибунах, мирно потягивая пунш и что-то покрепче, тайно (хотя не то чтобы слишком) пронесённое мимо учителей. Девушка отсела повыше и подальше, наблюдая за всем творящимся хаосом со стороны. В ней с самого начала не было желания «забыться». Оттягивать злополучный час судьбы было бессмысленно, а надеяться на лучшее — и вовсе глупо. И всё же Луна почему-то пришла, а не последовала примеру брата, решившего провести последний день своей свободы за любимым делом.       — И почему ты здесь? — звучит вопрос, словно вырванный из её мыслей чужим звонким голосом. Она даже не вздрагивает, лишь едва оборачиваясь в сторону оказавшегося рядом юноши. Тот садится, оставляя между ними одно пустое место, и тянет коробочку яблочного сока с уже воткнутой в неё трубочкой. — Я думал, вы с Дином останетесь у себя.       Луна, многозначительно промолчав, всё же принимает небольшой подарок и слегка сжимает коробочку тонкими пальцами обеих рук. На самом деле, ответ был очевиден, но вслух признавать его не хотелось. Как минимум перед непосредственной причиной её здесь появления. Эндрю, сохраняющий на лице лёгкую расслабленную улыбку, наверняка уже и сам обо всём догадался, просто дразнит несчастную Магнолию, пользуясь своим бесстыдством и обаянием. Отвечать ему девушка явно не собирается, занимая рот сладким напитком. Правда, только сделав несколько глотков, она вдруг задаётся вопросом: не подсунул ли ей Нильсон трубочку, из которой пил сам? Задумавшись об этом, она вдруг упирает хмурый взгляд в рисунок улыбающегося яблока на картонке, и картина эта кажется настолько нелепой, что Эндрю, не сдержавшись, прыскает.       — Не отравленное, не волнуйся, — отмахивается он. Его карие глаза кажутся невероятно глубокими в полутьме помещения, но от каждого мимолётного отблеска светомузыки загораются настоящим золотом. Луна знает, что смотреть в них нельзя, потому старательно прячет лицо за распущенными тёмно-каштановыми волосами. — Не хочешь прогуляться?       — Нет, — чётко и без лишних раздумий отвечает она, пытаясь сфокусировать взгляд на какой-нибудь выделяющейся фигуре в толпе учеников. — Мало ли куда ты затащишь слабую девушку посреди ночи. Лучше оставаться у всех на виду.       — А ты стала осмотрительнее по сравнению с прошлым годом, — в ответ, совершенно не обижаясь, смеётся Нильсон. Сколь бы серьёзный тон для своих слов ни подбирала Лунолика, они оба знали, что Эндрю никогда не стал бы для неё источником угрозы. — Но волчары поблизости, вроде как, не видно. Чего тогда боишься?       — Ред здесь ни при чём, — вздыхает девушка, с тяжестью откидываясь на спинку сидения и прикрывая глаза. Между ними тоже повисло множество недосказанностей, которые с силой давили на плечи, но обсуждать их сейчас не было никакого желания. — Я просто не хочу никуда идти с тобой, Нильсон. И разговаривать тоже, если честно.       — Да какая уж тут честность, — фыркает юноша, скептически выгибая бровь. Он упирается ладонью в сидушку, разделяющую их двоих, и наклоняется чуть ниже, мгновенно сокращая половину растояния между ними. — Из нас двоих честным всегда был только я. Если бы ты правда так не хотела со мной разговаривать, то не пришла бы сюда изначально.       Луна, осознавая всю правоту чужих слов, пытается перекрыть смущение возмущением и, негодующе сведя брови к переносице, резко оборачивается в чужую сторону. Это было её первой ошибкой: золотой блеск в чужих глазах мгновенно выбил из головы остаток трезвых мыслей. Она уже готова была открыть рот для резкого замечания, однако тут же захлопнула его обратно, понимая, что снова попалась на удочку чужой провокации. Набрав в грудь побольше воздуха, девушка поднимается с места и разворачивается в желании уйти, но Эндрю, даже не привстав, перехватывает её тонкое запястье и слегка резковато дёргает вниз, в то же мгновение заставляя опуститься обратно.       — Нильсон, ты... — начинает было она свою гневную браваду, но юноша мгновенно её перебивает.       — В чём проблема? — отпустив излишнюю легкомысленность, он вдруг становится сосредоточенным и серьёзным. Внимательный взгляд его упирается в глаза собеседницы, хотя на лице не отражается ни тревоги, ни непонимания. — Ты можешь быть хотя бы сама с собой честна? Если я тебе нравлюсь, тебе не обязательно бегать и прятаться от меня в каждом школьном углу.       — А тебе не обязательно постоянно делать вид, будто ты знаешь всё на свете, — шипит недовольно Магнолия, надеясь вырвать свою руку из чужой хватки. — Мне не нужна твоя опека, мне не нужно твоё внимание, да и любовь твоя точно уж не нужна. Я просто хочу спокойно закончить школу, ясно?       — Ты можешь не принимать мои чувства, — спокойно заявляет Эндрю, кажется, в момент пересечения взглядами переставший даже моргать, — но почему ты отказываешься от помощи? Почему его помощь принимаешь, а мою нет? Из нас двоих ты всё-таки выбираешь его?       — Именно поэтому, Эндрю! — в бессилии смотрит на него девушка. — Потому что ваше соперничество почему-то сомкнулось на мне! Я не хочу становиться эпицентром бессмысленной звериной грызни.       — Тебе бы не пришлось, если бы ты просто приняла решение, — не отступается от своего Нильсон. — Сделай это сейчас. Я или он? Выбери, и я отстану.       — Никто, — не менее упрямо отвечает Лунолика, наконец вырывая собственное запястье из чужих грубых, но невероятно тёплых пальцев. — Я выбираю брата. Дин — единственный человек, на стороне которого я останусь вне зависимости от обстоятельств. Не ввязывай меня в ваши с Редом дрязги. Ни меня, ни его.       Поставив на этом точку, девушка вновь поднимается с места, но уходить на этот раз не торопится. Сверху вниз смотря на собеседника, она видит, как тот раздражённо поджимает губы и сжимает кулаки, обращая стальной взгляд куда-то в толпу танцующих внизу учеников. Эндрю ещё никогда не выглядел таким уязвимым. Это сильно кольнуло сердце и на мгновение даже выбило воздух из лёгких, подселив в душу желание сесть обратно и утешающе положить руку на чужое плечо, но Луна сдерживает подобный порыв несвойственной ей жалости и поворачивается к собеседнику спиной, приближаясь к ступенькам в проходе между рядами. И хотя разговор, казалось, был закончен, просто так уйти она не смогла.       — Но если бы мы учились в обычной школе, — тихо добавляет она, надеясь, что её голос затеряется в шуме грохочущей музыки, — я бы и правда выбрала тебя.       Коробочка с соком осталась лежать на соседнем сидении. Их глаза пересеклись в последний раз, после чего Магнолия, обхватив собственные локти, торопливо спустилась по ступенькам и направилась к выходу из спортзала. До полуночи оставалось не более полутора часа.

***

      Стены туалетных кабинок едва тряслись под напором громкой музыки, отдаваясь неприятной вибрацией в затылке. От неё же, казалось, трясся и весь мир, и собственные лёгкие, так охотно впускающие в себя ядрёный сигаретный дым. Он полупрозрачными клубами вздымается к самому потолку и тут же растворяется, оставляя за собой слегка едкий, приторный осадок. На фоне протяжного воя басов за дверью почему-то отчётливо выделяется стук отсчитывающих секунды одиноких капель. Поначалу этот звук раздражал, сейчас же — наоборот, успокаивал.       Очередной бычок летит в унитаз, после чего снова щёлкает крышкой стальная зажигалка. Ровный огонёк её пламени даже не кажется горячим, зато ненавязчиво притягивает взгляд двух бутылочных осколков, обрамлённых пышным слоем ресниц, припухших век и прятавшихся под тональником серых мешков. Шестая сигарета за вечер обдаёт губы тошнотворным дымом, и Питер снова растягивается в узкой кабинке так, чтобы упереться острыми лопатками в одну стенку и слегка дрожащими коленями — в другую. От удушающего запаха немного тянуло в сон, но положение едва ли позволяло даже слегка откинуть голову. Туманную пелену перед глазами порой приходилось разгонять вялым движением свободной руки. Подобное уединение даже можно было бы назвать идиллией, если бы она не прерывалась порой настойчивыми попытками каких-то придурков вломиться внутрь. К счастью, большинство учеников довольно быстро смекали, что запертая дверь туалета не отворится сама собой и быстро бросали затею войти, других же приходилось отпугивать неприлично громкими стонами. Удивительно, что это работало лучше, чем любые другие испробованные Харрисом способы.       На этот раз вместо привычного скрипа ручки в туалете раздался размеренный стук. Питер, только что выдохнувший остаток сладкого дыма, с непоколебимым спокойствием проигнорировал непрошенного гостя и вновь поднёс сигарету к губам. Ровно через пять секунд стук повторился в точности, затем прозвучал и в третий, и в четвёртый раз.       — Дружище, — хрипло выдохнул Харрис, едва найдя в пропитавшемся табаком горле частичку своего голоса, — от всего сердца тебя прошу: съебись. Этажом выше тоже есть туалет.       — А меня интересует именно этот, — раздаётся в ответ излишне развеселённый голос, режущий уши подобно скрежету металла. Питер узнаёт его в то же мгновение, с тяжестью опускает руку с сигаретой и на несколько мгновений прикрывает глаза, надавливая подушечками пальцев на веки. — Не заставляй меня открывать дверь самостоятельно, сладкий.       Со скрипом позвонков выпрямляя спину, Питер спускает ноги на чищенную плитку и неторопливо приводит себя в порядок. Наполовину истлевшая сигарета отправляется в смыв к остальным, задранный до локтя рукав помятой рубашки возвращается в прежний вид, прикрывая собой следы затушенных о кожу бычков. Скрипит дверца кабинки, журчит хлынувшая из крана струя прохладной воды. Бледные пальцы на пару мгновений теряются в непослушных чёрных кудрях, затем орошают влагой лицо и тянутся за бумажными полотенцами. Лишь после этого Харрис подходит к входной двери туалета и разбирает возложенную у той баррикаду из вёдер и швабр.       По ту сторону двери его ожидает высокий силуэт в тёмной рубашке с цветочным принтом, что несуразно яркими пятнами выжигается под веками. Питер морщится и осматривает его с ног до головы, после чего делает шаг в сторону, таким образом приглашая войти внутрь. Винсент ухмыляется одним уголком губ и величаво проходит мимо собеседника, к зеркалам, давая юноше закрыть за ними дверь. В короткой паузе, повисшей в помещении, Харрис вдруг чувствует, как подпрыгнуло его сердце, до того лишь вяло болтающееся в полупустой грудной клетке.       — Что-то случилось? — начинает он, глазами упираясь в профиль неустанно улыбающегося лица. Винсент рассматривал собственное отражение в зеркале, небрежно расстёгивая мелкие пуговицы на рукаве рубашки.       — Нет, — звучит его бодрый голос в ответ. От него у Питера начинает кружиться голова. — Оказывается, у зверьков в этом году появился новый обряд: до полуночи нужно обязательно увидеть того, с кем бы ты хотел провести учебный год.       — Надо же, — фыркает Харрис, проходя куда-то в противоположную сторону помещения, где присаживается на одно из перевёрнутых вёдер. — Поэтому ты пришёл повидаться со мной? Какая романтика.       — Не будь таким чёрствым, Пити, — с прищуром поворачивается в его сторону Деверо. Тонкие шрамы на его худощавых руках едва ли заметны в бледном свете туалетной лампы, но Питер может разглядеть каждый из них даже с расстояния в десяток шагов. — Между прочим, я к тебе с хорошими новостями!       Из внутреннего кармана его пиджака вдруг появляются сложенные в несколько раз листы желтоватой бумаги. Винсент небрежным жестом подбрасывает их в сторону собеседника и, убедившись, что тот успел поймать столь ценное подношение, принимается мыть руки, будто отмываясь от какого-то грязного дела. Питер сопровождает его действия взглядом ещё несколько следующих секунд, после чего всё же опускает глаза на мелкий шрифт, выстраивающийся в длинный список имён и масок. Его взгляд торопливо скользит по строчкам, выискивая лишь одну единственную ему необходимую. Наконец, взгляд его застывает ближе к самому концу списка.

«Люси Харрис

Форма обучения: бюджет

Фракция: Букашка

Маска: мотылёк»

      Громкий выдох облегчения вырывается из его сжавшихся лёгких, расслабив каждую мышцу вмиг ослабевшего тела. Питер прислоняется к стене позади себя спиной и расплывается по ней каждой клеточкой, мгновенно теряя прежнюю ровную осанку. Винсент самодовольно ухмыляется, лишь искоса поглядывая в его сторону, и мычит себе под нос мотив доносящейся из спортзала песни, давая собеседнику время справиться с собственными эмоциями.       — И где же благодарность? — игриво напоминает Деверо, всё ещё крутясь подле зеркала. Лишь заслышав его слова, Харрис едва не подскакивает с места, в мгновение ока преодолевая всё оставшееся между ними расстояние. Торопливый поцелуй выходит смазным и едва ли ощутимым, поэтому Винсент, цокнув языков, перехватывает чужой подбородок и целует ещё раз, менее порывисто, зато с ощутимым напором, заставляя Питера упереться руками в оказавшуюся вдруг позади раковину.       — Спасибо, — шумно и порывисто успевает выдохнуть он в короткую паузу, готовый рассыпаться в благодарностях прямиком на чужих руках, так удачно пристроившихся на талии. — Спасибо, спасибо, спасибо...       — Одного раза вполне достаточно, — хихикает с довольством Деверо, пока носом скользит вдоль чужой кожи к уху, за которым вновь оставляет удивительно мягкий след разгорячённых сухих губ. — Глянь остальных. В этом году много всего интересного.~       Питер в последний раз выдыхает остаток своих беспокойств и, слегка смещаясь в чужих полуобъятиях таким образом, чтобы им обоим было удобно смотреть в бумажку, снова открывает вверенный ему список.       — Нильсон и Хэ Яньшэнь теперь в Птицах? — усмехается он несколько мгновений погодя, бегло просматривая знакомые имена. — Не думаю, что после прошлогодней бучи их так спокойно отпустят в свободный полёт. Погоди, новая Тварь? Ты знаешь его?       — В прошлом году он был Зверем со своей шайкой, но особо не светился, — методично рассматривая и перебирая чёрные кудри собеседника, кажущиеся ему предметом гораздо более интересным, нежели школьная иерархия, Винсент отвечает слегка лениво, будто с лёгким нежеланием. — К слову, он не единственный. Вторая — одноклассница Люси. Дочка директора.       — Сразу две Твари, о которых никто ничего не слышал, улёт, — хмыкает Харрис, после чего переводит взгляд к чужому лицу. — Как это отразится на тебе?       — А как оно может отразиться? — выгибает брови с ехидной улыбкой Деверо. — Ты правда так волнуешься обо мне, сладкий? В таком случае не беспокойся: девчонка мне не соперница, а Юйлэй станет головной болью Тяньсюаня в Восточной Чаще.       — Как скажешь, — кивает в ответ юноша и, вновь выдыхая от прилива невероятного облегчения, оседает в чужих объятиях да утыкается носом в плечо. — Пусть хотя бы этот год пройдёт спокойно.       В отдалённых отзвуках музыки слышался набирающий обороты гвалт учеников. До конца вечеринки оставалось всего несколько треков. До полуночи — менее получаса.

***

      — Чёрт бы побрал твоего крестового вальта, — фыркает в недовольстве Цзинлинь, отбрасывая остатки карт под победную усмешку сидящего напротив юноши. Тот, пребывая в отличнейшем расположении духа, тем временем разливает по их рюмкам спрятанное под столом дорогое вино. — В следующий раз играем моей колодой.       — Ага, меченой? — смеётся с прищуром Цзисинь, затем снова пряча бутылку на прежнее место. — Ещё чего. Да и мы ведь не на деньги играем, к чему такие переживания?       Сквозь тёмные шторы в комнату едва-едва пробивались первые лучи рассвета. Таинственная полутьма, охватывающая помещение, разбавлялась бликами почти догоревших за ночь свечей, в нос бил сладкий аромат вина и зажжённых благовоний. Комната Лань Цзисиня была одной из лучших в восточном общежитии, к тому же весьма удобно располагалась прямо над окном спальни Цзинлиня, что позволяло двоим приятелям видеться в любое время и при любых обстоятельствах. В эту ночь, засев за карты почти сразу после полуночи, они даже не высунули носов из-за дверей, позволяя времени свободно протекать сквозь пальцы. В этом году их отношения, кажется, наконец завязались в крепкий узел удивительно искренней дружбы, хотя искренность была совершенно чужда для каждого из них.       — Итак, выпьем? — поднимает с призывом свою рюмку Цзисинь. Цзинлинь светит ответной ухмылкой.       — За нас, — коротко обозначает он свой тост, вместе со звоном стекла заслышав мягкий смех. — Но за тебя в первую очередь.       — За нашу новую жизнь, — добавляет Цзисинь, и оба осушают свои рюмки до дна.       Лёгкий жар в груди приятно согревает вечно мёрзнущие конечности, а от лёгкости в голове так и хочется блаженно прикрыть глаза. Какое-то время они наслаждаются приятной тишиной, повисшей между ними, затем снова принимаются собирать и перемешивать карты, рассыпанные по укрытому серебряной скатертью столу. Играть уже не было ни сил, ни настроения, но занять чем-то руки Цзинлинь считал просто необходимым, чтобы вновь не взяться за рюмку слишком поспешно. Наблюдающий за ним приятель укладывает на столе локти и чуть подаётся вперёд, уже едва помутневшим взглядом обращаясь в сторону немного левее чужого лица, к колыхающимся на ветру шторам.       — Как думаешь, что будет дальше? — тихо вопрошает он с глухой отстранённостью, теряя большую часть красок, придающих изящному и мягкому лицу привычной живости. — Вряд ли он так просто оставит нас в покое.       — И что он, по-твоему, сможет сделать? — Цзинлинь хмыкает, ловкими движениями прокручивая одну из подхваченных карт между пальцев. Цзисинь невольно засматривается на его тонкие руки и творящуюся между ними крошечную магию. Сноровистые картёжники в его глазах действительно походили на волшебников. — Мы всё предусмотрели, ты сам это прекрасно знаешь.       — А если он всё же найдёт новых союзников? — едва хмурит брови юноша, с усталостью, не свойственной его возрасту, опуская тяжёлые веки. — Его фракция, безусловно, весьма ограничит его в возможностях, но не лишит таланта манипулирования людьми. Если на его сторону встанут другие Звери...       — Тогда на нашу встанет кое-кто покрупнее, — преисполненный спокойствием и умеренной уверенностью, Цзинлинь легко выцепляет из колоды карту недавно им же обруганного крестового вальта. — Так что перестань суетиться и позволь себе как следует насладиться нашим триумфом. С тиранией Яньшэня покончено.       — Хотелось бы верить, — плавно кивает Цзисинь, стараясь расправить и расслабить собственные плечи. И хотя внешне его друг казался непоколебимым, он знает, что внутри тот тоже никак не мог приглушить вязкий страх, нависающий над ними дамокловым мечом. Мгновение свободы может обойтись им чересчур высокой ценой. — Будь осторожнее с Юйлэем, ладно? Если в этом году он поднялся до Твари, то не стоит ожидать от него верности слову.       — Сегодняшний друг уже завтра вонзит тебе нож в спину, — понимающе вздыхает его приятель и, наконец сложив все карты в ровную стопку, откладывает её в сторону, чтобы затем потянуться за припрятанной бутылкой. — В этой дрянной школе я доверяю только тебе. Давай считать, что это вино — залог уз братства между нами.       — По-моему ты перечитал романов о Цзянху, — смеётся и плавно качает головой Цзисинь, наблюдая за тем, как наполняется сладостной горечью его рюмка. — Даже мне доверять опасно, Линь-Линь. Лис далеко не самый надёжный товарищ.       — А по-моему ты просто драматизируешь, — легко отмахивается от чужих предостережений Цзинлинь, подталкивая рюмку ближе к чужим пальцам. — Пей давай. Мы друг от друга теперь никуда не денемся. Держаться вместе — единственный возможный вариант.       Такая странная фраза становится хрупким оплотом спокойствия для мечущихся в буре самых неоднозначных эмоций сердец. Выпивая ещё по рюмке, юноши смолкают, наблюдая за протискивающимися сквозь тяжёлые шторы тонкими лучами бледного солнца. Касаясь кожи, они кажутся жидкими и лишь едва тёплыми, заставляя с сожалением распрощаться с последними мгновениями лета.       За спиной остались осколки разбитых душ, самые отчаянные мысли и самые грязные способы их воплощения. Впереди ждал новый учебный год.