Пенелопа

Пенелопа отошла от киоска, села на металлическую скамью под навесом — таких теперь ставят рядом с пунктами сбора пластика. Достала сигареты. Не те, что курила раньше. Эти — без фильтра. Бумага чуть шероховата, как кожа старика. Щелчок зажигалки. Первый вдох. Первый удар в лёгкие. И — провал. Всё стало чёрно-белым. Но не выцвело — а как будто отлито из тени. Глубокий Париж. Вонючий порохом 1945 год. Весна, но асфальт ещё пахнет смертью. Над головой — шпиль, слева — стена, справа — решётка. За решёткой — Диснейленд. Он существует. Но выглядит… иначе. Горки проржавели. Статуи — бетонные, недоокрашенные. На входе — буквы: “Disneþland Europa Arbeitslager”. Вывеска — в готике, с Микки-Маусом и свастикой. Толпы узников-евреев. Худые, частично скелетированные. В полоске. Шатаются между декорациями, как зомби между бутафорскими пальмами. Кто-то подметает крошки. Кто-то смотрит в небо, где нет ни солнца, ни самолётов. Только надпись: «Black Magick ist die Ordnung». — Страшное место, — произносит голос рядом. Пенелопа оборачивается. Женщина. Высокая. Серьёзная. Лоб — напряжённый. Пальцы сложены за спиной, как у тех, кто привык стоять на кафедре. — Мы знакомы? — спрашивает Пенелопа. — Нет. Но теперь вот. — Как Вы оказались здесь? — Курила. Выдох — и вот она я. А Вы? — Тоже. Пауза. Затем обе переводят взгляд за ограду. И тут — движение. Паника. Откуда-то появляется женщина — красивая, ухоженная. На ней платье с воротничком, прическа как у кинозвезды или топ-модели. У неё глаза загнанной лани. Она кричит. На немецком. Но смысл ясен: — Wie könnt ihr es wagen?! Ich bin nicht Eva Braun, ich bin jetzt Eva Hitler! Толпа евреев окружает её. Они не говорят. Только хрипят. И идут. Голод. Месть, у которой больше нет языка. — Что мы видим? — спрашивает Философиня. — Трагедию... или фарс. — Она была монстром? — Она была собой. Возможно, в её случае это означает быть монстром. — Достойна ли она спасения? — Даже если да — не от нас. Мы здесь не для этого. — А зачем? — Я уже затянулась. Получила, что хотела, поэтому мне немного наплевать на всё, тем более на Еву Браун. Пенелопа выдыхает дым. Он расплывается по сцене, как занавес. Узники вгрызаются в ткань. Платье. Плоть. История не кричит — она жуёт. Философиня достаёт сигарету. Пенелопа протягивает ей огонь, но её сигарета раньше загорается сама. Даже без огня. Как будто здесь всё готово к возгоранию. — Если всё это правда… — начинает она. — …да, то мы всё равно ничего не изменим, — заканчивает Пенелопа. Вдалеке загорается огонёк карусели. Но она не вращается. Просто горит. Внизу, на табличке у входа, приписка мелким шрифтом: “Entschuldigung. Ihre Geschichte ist nicht verfügbar.” ... Дым стал гуще. Бетон под ногами начал стираться. Мир шёл назад. Костюмы исчезали. Лица побледнели. Контуры размыты. И с последней затяжкой Пенелопа и Философиня оказались полностью внутри нечестивого облака. Кабинет. — Где я? Пенелопа стояла перед анатомическим плакатом. Пожелтевший лист, закреплённый на стене ржавыми кнопками. В нём что-то дышало. Или смотрело. Философиня была рядом, будто бы уже знакомая. Всё ещё без имени. Но с направленным взглядом. — И вот это, — спросила она, — и есть настоящая анатомия самки человека?