здесь были...

Можно было много раз задаваться вопросом "зачем?", если дело касалось Сынмина, и ни разу не получить ответа.  Зачем он позвонил посреди ночи и попросил спуститься на веранду с обязательным условием быть незамеченным? Чонин не пробовал искать ответ на этот вопрос, а только накинул кофту и выскочил во двор через заднюю дверь.  Сынмин стоял в дальнем углу веранды, разглядывая темное небо. Его руки спрятанные в карманы джинсов, волосы неаккуратно торчащие на макушке и чуть усталый вид бледного профиля в холодном свете луны подсказали Чонину, что сегодня ночью его друг не мог заснуть.  Он поравнялся с Сынмином, тоже задрал голову наверх, пытаясь разглядеть то, что он видел, но так и не мог понять, куда именно устремлен его взгляд: на самую яркую звезду, темные кратеры луны или сам космос?  — Пришел помолчать? — не выдержал тишины Чонин и чуть застегнул молнию на кофте, скорее, чтобы занять руки, а не согреться. — Тебе повезло, что я не спал. Сынмин наконец-то отмер, повернувшись на парня, и выдал полу-улыбку, приподняв уголок губ.  — Я просто хотел тебе кое-что сказать.  — До завтра это потерпеть не могло?  — До завтра я бы мог передумать. А пока решил, нужно сказать, чтобы ты не дал мне шанса поступить иначе.  Парень развернулся, вытащил руки из карманов, чтобы скрестить их на груди, и прижался бедрами к деревянному ограждению веранды.  — Я не буду петь то соло. Забирай его себе.  Чонин свел брови в недоумении и несколько мгновений переваривал сказанное, чтобы наконец-то фыркнуть и, вцепившись в деревянную балку, отклониться. — Это не смешно, Мин. Ты мне всю душу вытряс с этим выступлением. Соло твое!  — Забери... — Нет! — рявкнул Чонин, начиная чувствовать поднимающееся по горлу раздражение. — Нельзя так просто что-то забирать, бить в нос, смеяться, а потом говорить "забери"! Ты хотел, и ты получил то, что хотел! — У меня не получается!  Голос Сынмина прозвучал еще громче, обрывая все остальное, что хотел сказать Чонин, заталкивая все слова обратно ему в глотку.  С угрозой Ким приблизил лицо к Чонину, чтобы тот отчетливо видел опасные блики в темной радужке глаз, и вкрадчиво, на шипящих нотах продолжил: — У тебя соло выходит лучше, а я не хочу, чтобы все после выступления говорили, что Ян Чонин смотрелся бы лучше в роли главного вокалиста. Если ты не заберешь партию обратно, я просто перестану ходить на занятия.  — А что помешает мне тоже перестать на них ходить?  Чонин заметил, как искра недоумения промелькнула на лице друга, вопросительно выгибая его левую бровь. Почему-то сейчас он чувствовал в себе силы дать отпор, и с удовольствием понимал, как это приятно. Внутри все дрожало, и вид растерянного Сынмина приносил даже эстетическое удовольствие.  Такая непривычная реакция отзывалась в теле мурашками и скачком адреналина.  — Я помешаю. Решительность Сынмина не сдавала позиций. — И как же? — смешливо спросил Чонин, продолжая раскачиваться, держась длинными пальцами за перекладину.  — Сделаю с собой что-нибудь,— просто и быстро ответил Сынмин. И он снова победил. Улыбка исчезла с лица Чонина, и он застыл на вытянутых руках, бесцветно глядя в глаза напротив.  — Я хочу, чтобы эту партию спел ты, — твердо подытожил Сынмин и оттолкнулся ладонями от ограждения. Он зашел за спину Чонина, но он, словно магнит, пришел в движение вместе с ним и тут же оказался лицом к лицу.  — Если я соглашусь... — Никаких "если", — настоял Сынмин. — Когда я соглашусь, — послушно исправился Чонин, — я могу быть уверен, что ты снова не передумаешь?  На смену приятной решимости пришло покорное ожидание. Одним словом он снова поставил его на место — другого и не ожидалось. Но эти несколько мгновений превосходства теперь были высечены в памяти приятным ощущением.  Чонин чуть вздрогнул, когда Сынмин поднял ладонь и легким движением кончиков пальцев поправил челку на его лбу, коснулся уголка лисьего глаза и костяшками обвел скулу. Его острый взгляд следил за каждым движением, а Чонин боялся дышать, потому что теперь делал это слишком громко через приоткрытые губы. — Я даю тебе слово, — тихо отозвался Сынмин и скользнул большим пальцем по чужому подбородку. — Если оно для тебя что-то значит, оно у тебя есть. У меня нет никого ближе тебя, идиот, а ты постоянно в этом сомневаешься.  Желание прильнуть к прохладной ладони победило, и Чонин, в очередной раз разрушенный словами Сынмина, повел щекой, чтобы ощутить это прикосновение, и прикрыл веки, не желая видеть то, с каким лицом Мин отнимет руку. Но это касание не растворилось в прохладном ночном воздухе, а стало лишь ощутимее, будто Сынмин и сам этого хотел. От этого сердце Чонина затрепыхалось в горле, не давая звучащим словам быть уверенными и четкими. — Я... иногда боюсь тебя.  — И сейчас боишься?  — Даже больше, чем обычно. Чонин открыл глаза, ожидая увидеть знакомую ухмылку, но Сынмин застыл так же, как и он.  Движение пальцев вниз по шее отдало мурашками по спине Чонина и горячим узлом в низу живота. Его друг чувствовал то же самое, он знал это наверняка, потому что именно Сынмин первым оставил робкий поцелуй в уголке губ Чонина.  Приподняв подбородок, Чонин и сам прижался к нему, потянувшись за этим необычным чувством напряженными губами, боясь сделать что-то не так. Но Сынмин одним движением своей нижней заставил его потерять остатки сомнений. — Теперь веришь мне? — горячо и еле слышно выдохнул он на губы Чонина.  Не открывая глаз, Чонин кивнул, прижимаясь лбом к чужому виску.  — Вот и хорошо, — отозвался парень и провел ладонью по спине Чонина, подталкивая ближе к себе, чтобы сложить подбородок на его плечо. — Только никому не говори о том, что мы здесь были.  — Еще одна твоя тайна, которую я должен хранить? — Чонин вжал и свой подбородок в плечо Сынмина.  — Не моя. Наша.