mettanyárë

«Некоторые сердца замерзают не от холода, а от слишком долгого ожидания. И лишь тот, кто сам обожжён одиночеством, сможет растопить их, не боясь обжечься.»

— Слова супруги короля Хальвдана.

✦•┈๑⋅⋯ ⋯⋅๑┈•✦

В начале времён, когда боги ещё ходили среди людей, Фрейя и Один поспорили:

— Что сильнее — верность или ярость?

Чтобы разрешить спор, они создали два клана:

Фрёйсгард — дети лета, чьи клятвы запечатлевались в янтаре.

Редфольм — дети огня, чьи обещания выжигались на коже.

Но когда король Хальвдан нарушил мир, убив посла Рёдфольма, Один рассмеялся:

— Видишь? Ярость побеждает.

Тогда Фрейя прокляла оба королевства:

— Пусть последний принц Фрёйсгарда и последний воин Рёдфольма либо убьют друг друга, либо спасутся — и тогда мой вердикт будет оглашён.

✦•┈๑⋅⋯ ⋯⋅๑┈•✦

В самой глубине Хьялмфьорда, где волны застывают в падении, словно сама смерть задержала их рукой, стоял замок Исгаард — прекрасный ледяной некрополь. Его шпили, острые как кинжалы, пронзали свинцовое небо, а стены, некогда золотые под солнцем, теперь были покрыты инеем, будто сама зима решила навеки заключить их в хрустальный саркофаг. Здесь когда-то пели соловьи. Здесь когда-то смеялись дети. Здесь когда-то жила любовь. Пока король не нарушил мир. В те дни, когда осень только начинала золотить верхушки деревьев за стенами Исгаарда, а воздух пахнул дымком очагов и последними спелыми яблоками, четырнадцатилетний Шарль еще верил, что его отец — великий конунг Хальвдан — самый мудрый и добрый человек на свете. Он помнил, как отец, смеясь, сажал его себе на плечи, и они вдвоем бежали через весь дворцовый сад, пугая белок и распугивая важных советников; как по вечерам, когда факелы в зале уже начинали догорать, отец брал в руки арфу и пел старинные песни, а его голос, низкий и теплый, словно мед, лился по каменным сводам, заставляя даже самых суровых воинов улыбаться. Но потом пришла она. Странница появилась у ворот замка в сумерках, когда первые звезды только начали зажигаться на небе. Одежды ее были изорваны, а волосы — цвета воронова крыла — рассыпались по плечам, словно река, вырвавшаяся из берегов. Глаза же… глаза у нее были странные — слишком светлые, почти прозрачные, будто кусочки льда, вобравшие в себя весь холод мира. — Я прошу убежища, великий конунг, — сказала она, и голос ее звучал, как шелест осенних листьев под ногами — тихо, но настойчиво. Хальвдан, всегда такой осторожный, всегда такой разумный, на этот раз не стал спрашивать ни имени, ни причины ее бегства. Он просто шагнул вперед, протянул руку и сказал: — Добро пожаловать в мой дом. И с этого момента все изменилось. Сначала — почти незаметно. Отец стал чаще задерживаться в тронном зале, разговаривая со странницей за закрытыми дверями. Потом — резче, грубее. Его смех, некогда такой звонкий, стал редким и каким-то… колючим. А глаза, всегда такие теплые, когда он смотрел на Шарля, теперь чаще блестели холодным, чужим светом. Шарль не понимал, что происходит. Он пытался поймать отца в саду, где они когда-то вместе собирали яблоки; в конюшне, где Хальвдан учил его ухаживать за лошадьми; даже в кузнице, где они вдвоем однажды выковали маленький меч — первый в жизни принца. Но каждый раз отец либо отмахивался, либо — что было хуже — смотрел на него с каким-то странным, почти… раздраженным выражением. — Отец, ты обещал показать мне новые приемы с мечом, — робко напомнил Шарль однажды утром, застав Хальвдана в оружейной. Конунг медленно повернулся. В его руке блестел клинок — тот самый, что он когда-то подарил сыну. — Меч — не игрушка, мальчик, — прозвучало в ответ. Голос отца был резок, как удар стали о камень. — Он создан для одного — убивать. Или ты до сих пор этого не понял? Шарль отшатнулся, словно его ударили. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, горячие и колючие, как слезы. В тот вечер он пришел к матери — в ее покои, где всегда пахло лавандой и свежим хлебом, где даже воздух казался мягче, чем в остальном замке. Эльфрида сидела у окна, вышивая что-то серебряной нитью, и когда увидела сына, сразу же отложила работу. — Мама, что случилось с отцом? — вырвалось у Шарля. — Он… он стал другим. Совсем другим. Королева на мгновение закрыла глаза, и Шарль заметил, как дрогнули ее пальцы, сжимающие иглу. Но когда она вновь посмотрела на него, в ее глазах была только любовь и та мудрость, которую он так в ней ценил. — Люди меняются, мой свет, — тихо сказала Эльфрида, гладя его по волосам. — Иногда — из-за боли. Иногда — из-за страха. А иногда… иногда в их сердца закрадываются тени, которые даже они сами не сразу замечают. — Но мы же можем помочь ему? — Шарль схватил мать за руки. — Мы можем вернуть его… Эльфрида улыбнулась, но в этой улыбке было столько грусти, что у Шарля сжалось сердце. — Любовь — это как солнце, сын мой. Оно может растопить даже самый толстый лед. Но… — она вздохнула, — для этого нужно время. И терпение. Шарль хотел верить ей. Он действительно хотел. Но когда на следующее утро он увидел отца, стоящего рядом со странницей на балконе, и заметил, как тот смотрит на нее — с каким-то странным, почти… голодным выражением, — что-то внутри него сжалось в холодный, тяжелый комок. Он больше не узнавал этого человека. А самое страшное было то, что, кажется, и отец больше не узнавал его. Теперь Шарлю было тошно представляться сыном Хальвдана. Гордыня короля стала выше гор, а сердце — холоднее зимнего моря. Он правил не как отец, но как завоеватель; не как защитник, но как палач. Его борода, темная, как кровь на полах темниц, покрывалась инеем каждый раз, когда он говорил о войне — а говорил он о ней всегда. — Мы возьмем их земли! — гремел его голос в пиршественном зале, где вместо песен теперь звучал звон мечей. — Их женщин! Их золото! Королева, нежная как первый снег, с глазами цвета весеннего неба, стояла у окна, наблюдая, как в саду замерзают последние розы. — Мой король, — ее голос был тише шелеста замерзающих листьев, — ведь мы давали клятву миру… Хальвдан ударил кулаком по столу — и медные кубки подпрыгнули, как испуганные звери. — Клятвы даются слабаками! В ту ночь, когда звезды спрятались за тучами, словно не смея смотреть на происходящее, король сделал то, что нельзя было простить — он убил посланника мира, зарезав его тем самым ножом, которым когда-то резал хлеб для своей беременной жены. Кровь, алая как закат, растеклась по снегу, образовав руну, которую знали все боги — предательство. И боги ответили. Фрейя, плача кровавыми слезами, вырвала из своего ожерелья Брисингамен и бросила его на землю — там, где упал драгоценный камень, встала Великая Стужа. Один, хмурый как грозовая туча, ударил копьем Гунгнир о землю — и от удара раскололись все печи в королевстве. Лед пришел не как гость — а как завоеватель. Он сковал реки за мгновение. Он превратил птиц в ледяные статуэтки прямо в полете. Он дохнул на королеву, когда та бросилась к комнате молодого Шарля — и ее последний вздох превратился в облако сверкающих кристаллов. Принц, шестнадцатилетний мальчик с карими глазами, слишком большими для его худенького лица, упал на колени рядом с замерзшим телом матери. Его слезы, теплые и соленые, замерзали на щеках, падая на пол с тихим звоном. — Мама… И тогда явился Он. Один предстал не как бог — а как палач. Его плащ был соткан из северного сияния, а единственный глаз горел холодным синим пламенем. — Ты будешь спать, мальчик, — его голос звучал как треск ломающегося льда, — пока тот, кто не боится твоего холода, не разбудит тебя. Когда ледяной посох коснулся груди Шарля, мальчик закричал — но звук замер в воздухе, превратившись в снежинки. Последнее, что он увидел перед тем, как погрузиться в вековой сон — свои слёзы, застывающие на щеках и падающие на пол с лёгким звоном, будто крошечные бриллианты. И тьму. Тишину. Одиночество.

°❀⋆.ೃ࿔*: ･

Далеко на севере, где кровавые скалы Рёдфольма впиваются в небо, словно клыки разъярённого зверя, родился мальчик с волосами цвета бледного солнца. Его отец, конунг Ивар Кровавый Топор, с первого взгляда разглядел в сыне слабость — те самые золотистые ресницы, что дрожали, когда мальчик видел страдания других. — Ты позоришь наш род, — рычал король, сжимая плечо сына так, что на нежной коже оставались синяки в форме волчьих клыков. — Наши предки пили из черепов врагов, а ты? Ты плачешь над мёртвыми птицами! Магни сжимал в руках раненого ворона. Птица дышала прерывисто, её чёрное перо осталось навсегда вплетённым в светлые волосы воина как талисман. В ночь пятнадцатилетия сына конунг устроил испытание. — Убей пленника, — бросил он мальчику окровавленный топор. — Или я убью твою сестру. Лисбет, хрупкая девочка с кудрями цвета осенней рябины, стояла на коленях, прижав к груди куклу, сшитую из лепестков засушенных цветов. — Брат… — её голосок дрожал, как первый лёд на озере. Доспехи Магни, выкованные из метеоритного железа, подарок матери, давно сгинувшей в снегах, вдруг зашипели. По тёмному металлу побежали красные прожилки — будто сама броня возмущалась происходящим. — Я… не могу… — прошептал мальчик, роняя топор. Король рассмеялся. — Значит, выбор сделан. Он взмахнул мечом — но Лисбет вдруг бросилась вперёд. — Нет! Лёд. Так много льда. Он вырвался из-под её маленьких ладоней, сковав отца на мгновение — достаточное, чтобы Магни схватил сестру и побежал. Но за стенами замка их ждала метель. — Брат, мне так холодно… — прошептала Лисбет, когда её ресницы начали покрываться инеем. Её последний вздох превратился в облако сверкающих кристаллов. А доспехи Магни… Они вспыхнули. Жар, способный растопить вечную мерзлоту, вырвался наружу — но согреть сестру он уже не мог. Когда рассвет окрасил снега в розовый цвет, на месте мальчика стоял кто-то другой. С тех пор Магни стал Максом — Вороним Воином, чьи доспехи впитывали боль, но оставляли невидимые ожоги на душе.

°❀⋆.ೃ࿔*: ･

Ветер здесь не просто выл — он скорбел, как вдова у погребального костра, его голос, низкий и протяжный, разносился над бескрайней равниной, где земля и небо сливались в одно мертвенное, сизое полотно, лишенное горизонта, лишенное надежды, словно сама смерть раскинула здесь свои крылья и забыла улететь. Макс стоял посреди этого забытого богами места, и его черные доспехи — тяжелые, как грех, и гладкие, как вороново крыло в безлунную ночь — излучали тот странный, неестественный жар, который жил в нем с того самого дня, когда он впервые надел их, когда его отец, великий конунг Рёдфольма, возложил их на его плечи со словами, что теперь он настоящий воин, теперь он достоин своего имени, теперь он часть чего-то большего, чем он сам. Но сейчас, спустя годы, Макс знал правду — эти доспехи были не даром, а проклятием, и жар, который они излучали, был не славой, а наказанием за его отказ, за его слабость, за то, что он осмелился усомниться в праведности пути, который ему предначертали. «Сколько еще ты будешь бежать?» — шептал ему ветер, и в этом шепоте слышался голос его отца, давно погибшего, но не отпускающего его даже в смерти. «Ты думаешь, если дойдешь до Фрёйсгарда, то наконец перестанешь гореть?» Макс сжал кулаки, и даже сквозь толстые перчатки он чувствовал, как кожа на его костяшках натягивается, обожженная тем внутренним пламенем, что жило в нем, как живет огонь в сердце вулкана — тихо, терпеливо, но неумолимо. «Заткнись» — прошептал он, но ветер лишь засмеялся в ответ, кружась вокруг него, забираясь под пластины доспехов, цепляясь за его светлые, как спелая пшеница, волосы, в которых уже пробивалась первая седина, хотя ему не было и тридцати. Снег под его ногами не хрустел — он шипел, словно раскаленный металл, опущенный в воду, и каждый его шаг оставлял за собой темные пятна, не от крови, а от таяния, от того, что даже здесь, в этом проклятом месте, где зима правила веками, его внутренний огонь находил выход, пробивался наружу, напоминая ему, что он чужой везде, даже среди льдов, даже в царстве вечного холода. — Последний воин Рёдфольма. Голос Хельги, его единственного спутника в этом безумном путешествии, донесся сзади, и Макс не обернулся, потому что знал, что увидит — ее бледное, как лунный свет, лицо, ее глаза, холодные, как лед, но в глубине которых все еще теплилась искра чего-то живого, чего-то, что он давно потерял в себе. — Ты уверен, что хочешь идти туда? Он не ответил, потому что ответа не было, или потому что он боялся его произнести, боялся, что если скажет правду, то ветер донесет ее до тех, кто не должен ее слышать, до тех, кто ждет его в конце этого пути. Они шли дальше, и с каждым шагом копья вокруг них становились гуще, древнее, страшнее — некоторые были сломанные пополам, другие — черные от древней крови, обмотанные кожаными ремнями с выцветшими рунами, которые когда-то что-то значили, но теперь были просто символами забытых клятв, забытых имен, забытых жизней. «Здесь погибла честь», — прошептал ветер, и Макс остановился перед одним из копий — самым высоким, увенчанным знаком клана Рёдфольм, знаком его отца, знаком его прошлого, от которого он бежал, но которое все еще преследовало его, как тень преследует одинокого путника в безлунную ночь. — Ты мог бы стать конунгом, — сказала Хельги, и в ее голосе не было упрека, только странная, почти материнская грусть. — Если бы не отказался от клятвы. Макс рассмеялся — резко, горько, как смеются те, кто знает, что их смех — это последнее, что у них осталось. Он дотронулся до древка, и кожа на его пальцах задымилась, но он не отдернул руку, потому что боль была единственным, что напоминало ему, что он все еще жив, что он все еще человек, а не монстр, каким его считали в родном клане. — Я не жалею. Но это была ложь. Он жалел. Не о своем выборе. О том, что этот выбор оставил его в одиночестве.

°❀⋆.ೃ࿔*: ･

Далеко за линией фронта, за горами, покрытыми вечными снегами, стоял замок Фрёйсгард. Его башни, выточенные из голубого льда, сверкали в свете бледного солнца. Стены были покрыты узорами — рунами, рассказывающими историю королевства, которое когда-то цвело, а теперь застыло во времени. Фрёйсгард встретил их молчанием — не тем тихим, умиротворяющим молчанием, что царит в лесу перед рассветом, а тяжелым, давящим, как последний вздох умирающего. Дворец, когда-то золотой, как поля под летним солнцем, теперь был гробницей, величественной и страшной, его башни, острые, как клыки ледяного дракона, впивались в небо, словно пытаясь проткнуть его, добраться до чего-то, что было за пределами этого мира, за пределами этого проклятия. Стены, покрытые инеем, переливались голубым светом — не тем мягким, ласковым светом, что бывает на заре, а холодным, мертвенным, как свет далеких звезд, которые смотрят на мир, но не греют его. Макса втолкнули внутрь, и воздух здесь был густым — не от холода, а от магии, древней и чужой, которая обжигала легкие, как крепкий мед, но вместо сладости оставляла во рту вкус металла и снега, вкус чего-то давно мертвого, но не желающего уходить. Макс смог наконец осмотреться. Зал был живым кошмаром из древних сказок: стены покрывали инеевые узоры, которые двигались, рассказывая историю проклятия; потолок представлял собой замерзшее озеро — сквозь лёд виднелись лица утонувших; воздух пах снежной мятой и чем-то древним, как сама земля. Зал трона был похож на гигантский хрустальный цветок. Каждая деталь — от витражей до канделябров — сохранилась в идеальном состоянии, будто время остановилось: фрески, изображавшие последний пир: лица гостей застыли в смехе, вино в кубках превратилось в рубин. Ледяные слуги навечно замерли в поклонах, их ресницы покрыты узором, как зимние окна. Воздух дрожал от тихого звона — будто кто-то ударил по хрустальному колоколу. Ветер, острый как кинжальное лезвие, нёсся над Фрёйсгардом, распевая похоронные песни в разбитых витражах замка. Когда-то эти стены видели пиры — золотые кубки, наполненные вином, смех, оседающий на дубовых балках, как мёд. Теперь же замок был кладбищем, застывшем в одном нескончаемом вдохе. Макс шагнул в тронный зал — и лёд под его сапогами застонал, будто живой. Всё здесь было прекрасно и мертво: ледяные люстры, чьи сосульки переливались, словно слепые слёзы; фрески на стенах, где битвы и пиры замерли под прозрачным панцирем; трон из голубого оникса, у подножия скорчился сам король Хальвдан — его борода превратилась в хрустальные сосульки, а в глазах, широко раскрытых, всё ещё горела ярость. — Принесите его к саркофагу. Стража — люди в доспехах, покрытых узорами из замерзших слез — окружила его, их лица были скрыты за масками, но Макс чувствовал их страх. Коридор, по которому его вели, был живым — стены, покрытые фресками, дышали, шептались, словно пытались что-то сказать, что-то предупредить. Здесь было изображено лето — но не то, что помнят люди, а лето богов, яркое, ослепительное, невозможное. Девушки с венками из полевых цветов, чьи волосы светились, как солнечные лучи, дети, бегущие по лугу, где каждая травинка пела, где каждый камень был частью чего-то большего. И он. Принц. На одной из фресок он стоял среди яблонь, улыбаясь — настоящей, живой и теплой улыбкой, той, что бывает у тех, кто еще не знает, что такое боль, что такое потеря, что такое одиночество. Он был счастлив. Макс отвернулся. — Здесь. Стража остановилась перед огромными дверями, покрытыми рунами, которые светились тусклым голубым светом, как светятся глаза волка в темноте. — Только он может решить, достоин ли ты. Двери открылись сами, со скрипом, словно их не открывали веками, и тогда Макс увидел его. Саркофаг. Не грубый ящик из камня, а шедевр вечной зимы — лёд здесь был чище горного хрусталя, а внутри… Саркофаг сверкал, будто вырезанный из цельного алмаза. Он стоял в центре зала, на пьедестале из голубого льда, который переливался, как вода в глубине фьорда, когда солнце касается ее своими последними лучами. Макс замер. Молодой юноша лежал внутри. Его руки покоились на груди, пальцы сплетены — как будто в последний момент перед тем, как холод сковал его, он обнял сам себя, пытаясь сохранить последнее тепло, последнюю память о том, что когда-то он был живым. Последний принц Фрёйсгарда. Не ледяной призрак, не бледная тень — а чудо, запертое в кристаллической клетке. Макс забыл дышать. Воин приблизился, а стража замерла. — Не трогай его! Но Макс уже поднял руку. И коснулся льда. Треск. Лёд запел, а воздух вокруг саркофага замер, потом — вздрогнул. Тонкий, хрустальный звук, похожий на звон тысяч стеклянных колокольчиков, разнёсся по залу, когда пальцы Макса коснулись поверхности саркофага. Трещины побежали не просто так — они танцевали, извиваясь серебряными узорами, складывались в руны древнего заклятья, в послание, оставленное здесь веками назад. И тогда, пленник вечной зимы открыл глаза. Первое дыхание ворвалось в его лёгкие, как ледяная буря, разрывающая плоть изнутри. Шарль судорожно согнулся пополам, пальцы впились в грудь, где вместо сердца теперь пульсировала чужая, мертвящая пустота — будто кто-то вложил в его грудную клетку осколок полярной ночи. Воздух обжигал, каждый вдох был похож на глоток раскалённых игл. Он задыхался, но не от нехватки воздуха — от его избытка, от того, что тело забыло, как дышать самостоятельно за долгие годы ледяного плена. Глаза, ещё не привыкшие к свету, слезились, превращая мир в переливающееся марево. Слёзы застывали на щеках бриллиантовыми россыпями, падали на каменный пол с лёгким звоном. Память нахлынула внезапно, как обрушившийся ледник. Мать — её последний вздох, тёплые пальцы, разжимающиеся на его ладони. Отец — его глаза, когда-то тёплые, как летнее солнце, ставшие холоднее зимнего моря. Крик, который застрял в горле столетие назад: «Папа, остановись!». Лёд, поднимающийся по ногам, сковывающий тело, проникающий в лёгкие, в мозг, в… Шарль застонал, впервые за сто лет издав звук. Его голос был хриплым, разбитым. Когда мир наконец перестал плыть перед глазами, он увидел человека. Чёрные доспехи, впитавшие в себя весь свет в помещении. Плащ, сотканный из вороньих перьев, шевелящийся, как живой. И глаза — серые, бездонные, смотрящие сквозь него, будто он был всего лишь призраком, миражом. Шарль почувствовал странное тепло, исходящее от незнакомца. Оно обжигало, но по-другому — не так, как воздух в лёгких. Это было тепло живого существа, того, кто не знал ледяного плена. И в глубине своего оледеневшего существа Шарль вдруг осознал — этот человек может растопить его. Не просто освободить от проклятия. Уничтожить полностью. И от этой мысли внутри зашевелился первобытный, животный страх, заставивший сердце — нет, то, что теперь заменяло ему сердце — сжаться в ледяной ком.

°❀⋆.ೃ࿔*: ･

Принц был… Невыносимо прекрасен. Его лицо — бледное, как первый снег, с чертами, выточенными с божественной нежностью, будто сама Фрейя решила создать идеал красоты. Густые тёмные ресницы, покрытые инеем дрожали, словно крылья мотылька, попавшего в зимнюю бурю. Губы — розовые, как утренний иней на ягодах рябины — слегка приоткрылись, выпуская облачко морозного дыхания. А глаза… О боги, его глаза. Будто сама осень зачаровала их — глубокие, как лесные озёра, где дремлют древние духи, переливаясь изумрудными тенями. У самых краёв радужки — тонкое сияние, будто лёд, подёрнутый утренним солнцем, но чем ближе к зрачку — тем теплее становился оттенок, переходя в мягкий, золотисто-карий, словно спелый каштан, только что расколовший скорлупу. И в них — тайна. Та, что прячется под первым снегом, когда земля ещё хранит в глубине тепло ушедшего лета. Шарль моргнул — и с его тёмных ресниц осыпались крошечные снежинки. Каждая — идеальная, хрупкая, переливающаяся, как алмаз в лунном свете. Они таяли в воздухе, оставляя после себя лишь холодное сияние... и ту немую тоску, от которой у Макса неожиданно сжалось сердце. Лёд вокруг него не таял — он расцветал. Трещины превращались в ветви причудливого узора, похожего на морозные рисунки на окнах. Каждый осколок, падая, издавал чистый звон, складывающийся в странную мелодию — может, это была та самая «Песня Фрейи», о которой говорили старые легенды. Лёд вокруг Шарля рассыпался в миллиарды бриллиантовых осколков, но вместо того, чтобы упасть, они закружились вокруг него, создавая сверкающий ореол. Его тонкие пальцы дрожали, когда он попытался поднять руку — прозрачная кожа на запястьях была такой тонкой, что виднелись голубые вены, похожие на реки на древней карте. — Вы… — его голос стал музыкой — тихим перезвоном льдинок в весеннем ручье. Он коснулся своей груди, где сердце, и Макс увидел, как сквозь кожу просвечивает лёд — настоящий, сверкающий, с вмёрзшими в него золотыми нитями, будто кто-то пытался скрепить разбитое сердце драгоценной проволокой. — Вы разбудили меня, — прошептал Шарль, и в его голосе было столько изумления. Макс стоял неподвижно, затаив дыхание, наблюдая, как ледяной принц медленно приходит в себя. В воздухе витал морозный пар, оседающий на его доспехах мельчайшими кристаллами инея. Он вновь оказался в том самом дне, когда потерял сестру. Он вспомнил его мать, сгинувшую в снегах. Проклятие о котором трубили уже сотни лет стало осязаемым. А также прохлада, которую он уже давно не ощущал. Легкая, едва уловимая, она струилась от Шарля, окутывая Макса, как забытое воспоминание. Внезапно перед его внутренним взором всплыли снежные равнины Рёдфольма — не те, что он ненавидел, не те, что забрали у него всё, а другие. Тихие. Безопасные. Детство. Мать, укутывающая его в меха перед сном. Сестра, смеющаяся, пока они лепили снеговиков у стен замка. Этот принц пахнет так же — как первый снег. Макс стиснул зубы, чувствуя, как под доспехами загораются старые ожоги. Он знал, чем это закончится. Знакомый сценарий: лед, который сначала освежает, а потом убивает. Но когда Шарль поднял на него взгляд — глаза, зелёные, как весенний лес после дождя, с золотистыми искорками у зрачков — что-то внутри Макса дрогнуло. Облегчение. Странное, необъяснимое. Будто после долгих лет скитаний по выжженным землям он наконец увидел оазис. В его глазах мерцала жизнь, вопреки всему, вопреки проклятию, вопреки вечной зиме в его груди. И в этот момент Макс понял — он уже потерян. Потому что как можно смотреть в эти глаза и не хотеть увидеть, что скрывается за их глубиной? Как можно дышать одним воздухом с этим человеком и не пытаться согреться у его внутреннего огня? Облегчение сменилось чем-то более опасным. Надеждой. «Это ненадолго», — сурово напомнил он себе. Но в следующий миг, когда принц пошатнулся, Макс уже двигался — рука в перчатке сама потянулась поддержать его. И боль, которую он ждал… так и не пришла. Воин отступил на шаг, его доспехи глухо лязгнули в тишине ледяного зала. Грубоватое лицо, изрезанное шрамами — немыми свидетелями сотен сражений, — напряглось. Тяжёлые брови сошлись в резкой складке над переносицей, а в серых глазах вспыхнуло что-то неуловимое. — Я думал… — его голос, теперь звучал странно приглушённо, — что так и сгину в этих льдах. Что никогда не увижу света. Шарль выдохнул — и это звучало, как лёд, трескающийся под солнцем в первый день весны. Он взглянул на свои ноги, где кожа постепенно покрывалась инеем. Макс, привыкший к грубости казарм и простоте меча, чувствовал себя медведем, случайно зашедшим в хрустальный сад. Шарль попытался встать — и рухнул бы обратно, если бы Макс не поймал его. Кожа. Настоящая. Пусть холодная, как зимний ручей, но настоящая. Принц замер, его огромные глаза наполнились слезами, которые тут же застывали, превращаясь в крошечные бриллианты, скатывающиеся по щекам. — Я… я забыл, каково это, — он прошептал, — чувствовать прикосновение. Где-то далеко завыл ветер. Или волк. Или что-то похуже. Макс, всё ещё державший хрупкое тело в руках, внезапно осознал что он держит: Не воина. Не монстра. Юношу, прекрасного, закованного в ледяное проклятие. «Лисбет…» И это пугало его больше, чем любая битва. — Вы… Голос Шарля был похож на шорох листьев под первым снегом — тихий, застенчивый, удивлённый. Он поднял руку — и Макс увидел, как по его холодной коже бегут голубые прожилки, словно корни волшебного растения. — Вы тот самый, — голос принца был тихим, но в нём стоял гул тысячи голосов, словно через него говорили все, кто когда-либо засыпал в этом зале и не проснулся. Шарль поднял ладонь — там, где кожа соприкоснулась с доспехом Макса, остался красный след, как от прикосновения к раскалённому металлу. Но вместо боли на лице Принца было изумление — словно он впервые за сто лет почувствовал что-то настоящее. Макс не мог пошевелиться. Воздух вокруг них сгустился, стал тяжёлым, как мёд — каждый вдох обжигал лёгкие, каждый выдох превращался в облако искр. Он чувствовал, как его доспехи — обычно такие тяжёлые и неудобные — вдруг запели, тонкий звон разнёсся по залу, будто кто-то провёл смычком по краю меча. Шарль медленно сел, и лёд вокруг него вздохнул, отозвавшись эхом по всему дворцу — где-то далеко рухнула ледяная колонна, где-то зазвенели разбитые витражи. Его темные, покрытые инеем волосы, ещё секунду назад лежащие неподвижно, теперь развевались, будто в невидимом ветре, и с каждым движением в них вспыхивали крошечные синие звёздочки. В тот последний миг перед тем, как ледяное проклятие сомкнулось вокруг него навеки, Шарль был абсолютно уверен — он никогда больше не откроет глаз. Лёд заползал в его лёгкие, в сердце, в самые потаённые уголки сознания, и где-то в последней вспышке ясности он думал, что это навсегда, что никто и никогда не придёт — никто не сможет растопить эту вечную зиму, что боги наконец добились своего, похоронив его надежды вместе с его телом в этом прозрачном гробу. И вот теперь, когда неведомые силы (или, может быть, просто слепая случайность) разорвали эти ледяные оковы, он сидел на холодном каменном полу разрушенного тронного зала, сгорбившись, как побитый пёс, и чувствовал, как каждая клеточка его тела кричит от боли — невыносимой, всепоглощающей, но при этом такой живой, такой настоящей, что он почти благодарен был ей, потому что только она подтверждала: да, он действительно проснулся, это не сон, не предсмертная галлюцинация. Его пальцы дрожали, цепляясь за скользкие камни пола, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом внезапно перевернувшемся мире. Голова кружилась, мысли путались, набегая друг на друга, как волны во время шторма — обрывочные, бессвязные, слишком быстрые, чтобы ухватить хоть одну из них и осознать до конца. Он не знал, что делать. Никто не оставил ему инструкций на этот случай. Никто не сказал, как жить, когда ты просыпаешься и понимаешь, что всё, что ты знал, всё, что любил, возможно, уже давно превратилось в прах. Замок вокруг был пуст — ни звука, ни шороха, только ветер гулял по опустевшим коридорам, завывая в разбитых витражах, и этот звук, такой знакомый и такой чужой одновременно, заставлял его сжиматься внутри от необъяснимого ужаса. Где его друзья? Где его мать? Сколько времени прошло на самом деле? И главное — что ему теперь делать с этим огромным, грубым воином, который стоял перед ним, смотрел на него своими серыми, как пепел, глазами и, кажется, ждал… чего? Слов? Действий? Какого-то знака, что всё это не напрасно? Шарль чувствовал, как ком подкатывает к горлу — тяжёлый, горячий, состоящий из тысячи невыплаканных слёз, из тысячи невысказанных вопросов. Но слёзы, как он уже успел заметить, замерзали у него на ресницах, превращаясь в бриллиантовые крупинки, а вопросы… вопросы так и оставались без ответа. Он был совершенно один. Нет. Не совсем. Потому что теперь с ним был он — этот странный воин в чёрных доспехах, с руками, которые, казалось, знали только как убивать, но почему-то… почему-то не причинили ему вреда. И Шарль понял, что должен что-то сказать. Хоть что-то. Но слова застряли где-то глубоко внутри, запертые столетиями молчания. И тогда он просто поднял голову — медленно, с трудом, будто его череп был сделан из свинца — и посмотрел в глаза своему невольному спасителю. Взгляд вместо слов. Страх вместо благодарности. Непонимание вместо ясности. Но это было всё, что он мог предложить сейчас. Всё, что у него осталось. — Я ждал вас, — сказал он, и голос его теперь звучал яснее, но от этого не менее странно — в нём было что-то от скрипа льда, от шума ветра в ущельях, от далёкого воя волков. Макс наконец нашёл в себе силы пошевелиться. Он сделал шаг назад, но Шарль протянул руку — медленно, будто двигался сквозь воду. Его пальцы коснулись доспеха на груди Макса — и там, где они соприкоснулись, металл покраснел, как железо в кузнице, а затем — покрылся инеем. В тот же миг Макс увидел: Бескрайние снежные поля. Троих всадников на чёрных конях. Женщину в голубом платье, роняющую кольцо в снег. Кровь — так много крови — на белом-белом льду. Видение исчезло так же быстро, как и появилось. Шарль отдернул руку, будто обжёгся, его глаза расширились. — Вы видите? Макс не успел ответить. С потолка сорвалась гигантская ледяная сосулька и вонзилась в пол между ними, расколов каменные плиты. По всему дворцу прокатился гул — будто проснулся великан и потянулся после долгого сна. Макс почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Что это? Шарль поднял глаза — и в них мелькнул ужас. — Они почувствовали, что я проснулся, — он схватил Макса за руку, и его пальцы вдруг стали холодными, как зимний ветер. За окном завыл ветер — но это был не обычный вой. В нём слышались голоса, сотни голосов, сливающихся в один жуткий хор. — Нужно уходить, — прошептал Шарль, его тёплые карие глаза вдруг потемнели. Макс посмотрел на свои доспехи — там, где к ним прикасался Шарль, металл покрылся узором, похожим на ветви дерева. Волки завыли в унисон. Где-то запела Фрейя. А на окне расцвёл первый за столько лет ледяной цветок. И где-то в темноте ледяной дворец впервые за сто лет… вздохнул.