Отступ

      - Спасибо за помощь, Саш. - сказал Плющенко с довольной улыбкой, следя за Макаром, что осторожно пытался нащупать стабильную ниточку к четверным, чтобы и вкручиваться, и силы сохранить одновременно, - Наконец с заходом разобрались. Это одна из тех мелочей, которая во многом имеет смысл.       - Знаю, Евгений Викторович, - кивает Саша, держа руки в карманах белого худи, ледяным взглядом провожая черноволосого перед собой.       - Помощь возлюбленному - святое дело. - продолжает тренер, при этом пытаясь что-то на пальцах показать Лене про риттовский каскад. - Мы ещё увидим его лучшие дни. На самом деле, он очень силён. Из нынешних спортсменов, если наберёт форму, он даже напомнит мне...       - Малинина? - перебивает его Трусова.       Плющенко моргает правым глазом в замешательстве, сталкиваясь с налётом безразличия в глазах напротив - безразличие, что превратилось во что-то неотъемлемое в её образе, что не отклеится с годами - холодное, февральское, колкое...       - Я хотел сказать - меня в молодости.       Взгляд пары глаз сквозил чем-то мрачным - Плющенко замечал это и раньше, с ней - тяжело держать зрительный контакт, было в её зрачках что-то бесконечно глубокое, тёмное, внеземное, тяжёлое для других, - даже для родных ей людей, что уж говорить про других.       Только тьмы с каждом годом всё больше.       - А. Ну да. - девушка дёргает головой из стороны в сторону, вглядываясь в фигуру своего парня критичным взглядом. - До него уже никто не доберётся. - чуть ли не под нос произносит она, складывая руки на груди в излюбленном жесте. Хвост мягкими нитями перетекал ей на плечо, глаза - заполнены мутью болот, задумчивой дымкой, словно она уже не здесь, а ушла в дебри своего сознания.       - Я бы не сказал, что так говорить корректно. - уклончиво сказал мужчина, на что видит, как та дёргает подбородком.       - А что для вас корректно, Евгений Викторович? - уточняет рыжая, изгибая брови. - Или вы хотите сказать, что когда-нибудь кто-то станет лучше него?       - Я хотел сказать, что прогресс не стоит на месте, и...       Дверца катка открылась будто с еле контролируемой яростью - ещё чуть-чуть, и она бы явно сломала её и так и оставила лежать - переломанную, на льду, когда надевает чехлы. Губы её - шевелятся, и тьмы в глазах - ещё даже больше, чем раньше.       - Он легенда. - каменно молвит Саша, прежде чем выйти с арены, не бросив даже взгляда на попытки квад-лутца Макара.       Они встречаются тем же вечером у неё дома - он ставит сумку на пол, неуверенно проходя вглубь квартиры, наполненную запахом корицы и чего-то приторно сладкого. Смотря на то, как ловкие руки его девушки смешивают ингредиенты в тарелке, Макар садится на стул, кожей ощущая что-то давящее в комнате, что-то, что скребётся на той стороне шеи, до немоготы.       Саша оттряхивает ложку, прежде чем произнести:       - Ты не думал перекрасить волосы?       Прохладная вода идёт не в то горло - Макар отплёвывается, кашляя в кулак, когда Саша оборачивается к нему - руки на стойке сзади, губы поджаты в линию так, будто она уже сама - всё решила, и ей даже его вердикт не нужен.       - В блонд какой-нибудь например.       Игнатов сводит брови, непонимающе смотря на неё - и, чёрт, он в жизни не видел её такой. Она выглядит, будто на грани какого-то психоза - ещё чуть чуть, и ложка, которую она держала в своей руке окажется в его горле, или ещё чего похуже.       - Сашуль, зачем?       - А зачем тебе серьга?       - Нет, погоди, Саш. Серьга мне нравится, но покраска волос...       - Блонд тебе пойдёт больше.       - Да погоди ты! - вспыхивает парень, поднимаясь с места, подходя к ней, когда Саша как раз - отворачивается, закрывается, и эти приторные запахи словно в мозг ударяют - выворачивают наизнанку, словно за сладостью скрывалась лишь гниль. - Саш, послушай...       - Любимый, я предлагаю это для тебя, - внезапно, слишком изменившимся голосом, говорит она, оборачиваясь, и вся жёсткость с её лица смыта напрочь - та же тёплая, щенячья улыбка расплылась на полных губах, когда та обвивает его туловище обеими руками, жмётся щекой, и кажется - всё напряжение тает, смывает яркими оттенками, перекрывающими происходящее - Макар выдыхает.       Краска и краска, боже, что же в этом всём такого.       Он просто слишком любит её.       Их совместная жизнь - не то, что с таким трепетом они ожидали.       Постоянные ссоры выматывали нервы - ссоры со стороны Саши, ссоры ни по чему - тарелки не отнёс, в магазине не то молоко купил - она даже не объясняла, что именно нужно было - все ссоры сопровождались криками, разбитой посудой, её слезами и нервным тиком - она вспыхивала словно соломинка - от малейшего дыма, словно сама искала повод, чтобы зацепиться, чтобы обрушить шквал ругательств на него, когда терпение - лопалось, и вся желчь выходила хлопком двери и сотрясающимися стенами. Трещины.       Трещины в них, словно в паутине - держится на соплях, за коим последует разлом.       Брак, предложение - всё это должно было сблизить их, всё должно было склеить, трещины - рассосаться, но ничего не происходило - разлады шли, компромиссы не находились, либо они просто не старались так, как нужно было.       Может, они даже не пытались.       - Чёрт, где зарядка эта... - бормочет она, когда перед ней дымится чашка горячего чая, а Макар сует помидоры в рот, пережёвывая, сглатывая. Саша - что-то недовольно бурчит себе под нос, когда Макар пододвигает к себе тарелку с её порцией, помогая разрезать на части.       - Может сходим куда-нибудь после тренировки? - спрашивает он, смотря на порцию омлета, разделённую на части, искоса бросив взгляд на увлечённую поисками Сашу.       - Нет Илюш, ты же знаешь, нам до дома только и дойти...       - Как ты меня сейчас назвала?       Внутри что-то напряглось до предела. Он не мог поднять на неё глаза - давление прилило к вискам, долбясь, заставляя венку на виске судорожно подёргиваться. Пальцы болели от чрезмерного сжатия в кулак, и он правда не знал, что думать - казалось, что от собственного перенапряжения сейчас пойдёт кровь из носа, заляпывая одежду.       - А как я тебя назвала? - уточняет она, выворачивая подкладку.       - Ты сказала: "Илюш".       Он видит, как вся краска сошла с её лица, превращаясь в сплошную посмертную маску Данте. Её кожа - чуть ли не зеленоватого оттенка, когда Макар видит, как тяжело она сглатывает, будто сейчас Саше физически больно вымолвить хоть что-то.       - Что, правда? - заплетающимся языком переспрашивает она, прежде чем выдавить смешок из горла. Потом ещё. И ещё.       Пальцы всё сжимали сумку.       - Извини, я видимо так замоталась, что всё уже поплыло... - Трусова спустила сумку со стола, поставив на пол, прежде чем с наигранной активностью вцепиться в чашку с чаем под пристальным взглядом своего жениха. - Что ты там говорил? Прогуляться? Да, конечно, давай.       Её поведение было схоже с неврастеником.       Ссоры не прекращались.       Не прекращались её странности.       Странности того, что при каждом громком уведомлении она всё больше начинает словно шарахаться, сразу переворачивая телефон экраном вниз. Странности того, что она так пристально следила за тем, чтоб он красил волосы. Странности того, что за каждое падение ему прилетало снова и снова, и уже не от тренера - от собственной жены, не принимающей поражений жены.       Я просто хочу, чтобы ты был лучше.       Вдруг она приезжает к нему в Красноярск - он не верит, когда она стоит с чемоданом у дверей его номера, но ничего не объясняет - улыбается широко-широко, обвивает шею руками и мягко говорит, что не смогла сидеть дома, пока он тут.       Словно забывает то, что в эти дни у неё только и репетиции назначены.       С этого момента - слишком гладко. Она - ничему не противоречит, она - гладит по уставшим конечностям, и изнутри светится, за поражение - и то не ругает, лишь касается тёплыми губами и говорит о том, что всё скоро получится, нужно просто работать.       Всё настолько идеально и непохоже на неё, что кошки скребут.       Она не спорит. Не кричит. Заново наносит краску на волосы и смеётся - много смеётся.       И глаза её.       Глаза блестят.       И всё продолжает закрывать экран телефона.       - Я не могу, Саш, - качает головой он, зарываюсь ладонью в белые волосы, когда она стоит перед ней - в спортивной форме, со скрещенными руками на груди, и Макар чувствует - как глаза превращаются в щели от белой ярости.       - Ты не можешь? - медленно выговаривает она дрожащим голосом, прежде чем рявкнуть:       - Малинин в 18 четверной аксель приземлил, а ты сейчас говоришь, что не можешь?!       Макар подрывается со скамьи, наступая в ответ.       - Саша, но я не Малинин!       Только сейчас она кажется тушуется, отступая назад.              - Да. Ты прав. - сжимая губы, отвечает она, отворачиваясь от него. - Ты никогда им не станешь.       И он уже не уверен, что они говорят об одном и том же.       Потому что когда в медицинской выписке он видит сплошные цифры предполагаемого срока, на неделю от 2-9 ноября, что то на внутренних поверхностях царапается и кровью обливается, ведь... ведь...       - Но я был... я был на Гран При...       - Ну не всю же неделю, глупенький. - расплывается в улыбке Саша, мягко зарываясь тонкими пальцами в волосы, и он прикрывает глаза, чуть ли не мурлыча от редкого проявления нежности не на публику.       Коих и так слишком мало было.       Когда он непонимающе поправляет неправильно завинчнную, как-то слишком по хамски прикрытую, будто прямо таки кричающую о чьем то знаковом присутствии крышечку своего парфюма.       Но по правде..,       Он же...       ....закрывал?       Макар был в ней уверен. Был уверен, до тех пор, пока тёмную квартиру не озарила вспышка телефона, которую он поднял, даже не глядя на номер и запись.       Потому что он даже не успел и рта открыть.       Ведь он выпал раньше.       - Шунь, ты тут? Любимая?