don’t struggle

      – Антон, Антон… - Арсений упирается в стену туалетной кабинки влажными ладошками, которые то и дело соскальзывают вниз с идеально гладкой блестящей поверхности, - нас услышат… Ант-он…       Он сбивчиво дышит, а голос - дрожит, выдавая с потрохами его желание, так стремительно растекающееся по венам жидким огнём. Арсений с силой прикусывает нижнюю губу, повернув голову вбок и вскинув вверх идеально тонкие брови. От происходящего сзади он откровенно млеет и, кажется, вот-вот стечет на пол липкой струйкой. Его глаза сами собой закатываются, кожа пылает, колени дрожат, а чужое имя ощущается на языке, словно мёд – приторно-сладостно и тягуче - и снова и снова срывается с губ, вылетая в пространство на каждом рваном выдохе и стоне.       Горячая широкая ладонь неожиданно накрывает рот, наглухо вжимаясь в него длинными пальцами. Где-то рядом с шеей чужие губы шепчут «тшшшшш», опаляя нежную кожу жарким дыханием, и припадают к чувствительному месту за ухом, слегка прикусывая и тут же зализывая его - там явно образовалась красная метка. Арсений не против меток. И происходящего в целом тоже.       Незапертая на щеколду дверь узкой кабинки постукивает в такт пылким движениям, и реши сейчас кто-нибудь зайти в туалет – их шалость точно не осталась бы не замеченной. И пусть Арсений испытывает из-за этого какую-то адскую смесь из страха, похоти и стыда, но всё же осознание, что их могут застать вот такими  –  взмокшими, поплывшими, со спущенными штанами  – обдаёт новой жгучей волной возбуждения, скручивая внутренности в тугой морской узел.       Честно говоря, соображать и анализировать получается крайне слабо, потому что Антон берет его слишком размашисто, качественно и настойчиво. Он безбожно вжимается сзади, без конца припадает мокрой грудью к пылающей спине, продавливая ладонью так приятно ноющую поясницу. И, исходя из всего перечисленного, можно заключить только одно – он явно не собирается что-то менять: не собирается закрывать дверь, не собирается ослаблять хватку, и уж тем более не собирается сбавлять темп. Он продолжает входить ритмично и глубоко, то и дело меняя угол и силу нажима, чем вырывает судорожные вздохи из под плотно прижатой к губам ладони.       – Тише, сладкий, тише. Ты же не хочешь, чтобы нас застукали… - задушенно-хрипло шепчет Антон, ныряя пальцами свободной руки в чёрные волосы и слегка оттягивая их назад. Арсений вынужден запрокинуть голову и сильнее прогнуться в спине, всё больше плавясь от таких правильных распирающих проникновений, - вот так. Хороший мальчик. Вот так…красивый…мой…       Арсения напрочь ведёт от такого Шастуна.       Антон, столь обаятельный и милый на людях, тот самый добродушный кот с очаровательной улыбкой и бездонными глазами, затащил его в туалет и бесцеремонно набросился сверху, срывая ненужную одежду и вгрызаясь своими губами в арсовы, словно хищный зверь. Он трахает так бесстыдно, грязно и фантастически–хорошо, что сердце беспорядочно бухает в груди, а десны гудят, словно провода под напряжением. И все эти контрасты, конечно, бешено заводят до ярких вспышек перед глазами, до треморной тряски, до спутанного сознания. До аритмии. Все эти резкие толчки и цепкие пальцы в волосах идут в такой разрез с приятными глупостями, которые бессвязно и на одышке шепчет Антон, что низ живота обдаёт пожаром, а и без того дрожащие колени теперь окончательно подгибаются, отказываясь держать обессиленное тело. Он явно хочет, чтобы Арсений ебнулся от происходящего. И у него, конечно же, получается. На грани с болью и блаженством. Так крышесносно и так остро. Так правильно и жизненно необходимо. Так ахуенно.       Арсений старается не издавать лишних звуков, но с каждым новым толчком это получается всё хуже и хуже. Он жмурится, слегка подкидывает бедра навстречу члену и жалобно мычит. Мог бы - упал на колени и взмолил о пощаде, но мощные руки держат железной хваткой, не оставляя шанса пошевелиться. От невозможности нормально дышать и полноценно сглотнуть, слюна стекает по пальцам и подбородку, но Антон не убирает руку и лишь сильнее прижимает ее к губам, лишая возможности стонать в полный голос.       – Терпи, сладкий, – звучит как приказ. И это мажет и бьёт точно в цель. Властный Антон, диктующий свои правила и запрещающий издавать звуки, взрывает в сознании тысячи вулканов, которые растекаются горячими вспышками удовольствия по всему телу  – обжигают органы и плавят мозг.       А так хочется быть громким. Эмоциональным, страстным, несдержанно-шумным. До сорванного голоса. Чтоб во всю глотку. Чтоб было слышно на другом этаже.       Нельзя.       Антон меняет амплитуду и увеличивает темп, точно попадая в тот самый комок нервов, что ощущается слишком мучительно и ярко. Арсений в ответ протяжно и глухо стонет, изгибается дугой, и бессознательно резко толкает таз навстречу фрикциям. Антон рычит и грубо оттягивает его волосы, тем самым осаждая пыл и напоминая, кто сегодня ведет в этом танце. Будто в наказание, он рывком входит до основания и замирает, выдавливая из Арса нечто, похожее на жалобный всхлип. Тот впивается зубами в мокрые скользкие пальцы и судорожно пытается цепляться своими за гребаную гладкую стену.       – Не сопротивляйся, если хочешь сегодня кончить, –  горячо и возбужденно выдыхает Антон, наклонившись к самому уху. Он предупреждающе прикусывает кожу на истерзанной шее, словно говоря – веди себя хорошо – и вновь начинает двигаться, выбивая из Арсения слабое прерывистое хныканье.       Происходящее нещадно кружит голову. Разум давно покинул пределы этой кабинки и улетел куда-то в стратосферу. Хлюпающие звуки, яйца, бьющиеся об ягодицы, горячее рваное дыхание Антона, сильные руки, порнушные стоны – сливаются воедино, херачат по вискам, сильнее и сильнее разгоняя бурлящую кровь. Нетерпеливые движения уже больше походят на долбёжку, от чего голос окончательно срывается в позорный жалкий скулёж.       Антон понимает, что Арсений на грани. Он с удовольствием помучил бы его чуть дольше - довел бы до полуобморочного состояния, не давая кончить и наслаждаясь своей властью над изнывающим телом и влажным помутневшим взглядом, - но сейчас у них нет на это времени. Антон разжимает кулак, выпуская волосы, пробегает пальцами по внутренней стороне бедра, скользит к паху и обхватывает в кольцо пульсирующую влажную головку.       Арсений вздрагивает от нового прикосновения, прикрывает глаза и начинает беспорядочно толкаться в кулак, наплевав на запреты и на то, что совсем не попадет в ритм. Вся его сущность сконцентрирована сейчас внизу живота, пока чужая рука так правильно и быстро надрачивает истекающий член.       Он беспрерывно стонет, тело хаотично дергается в предоргазменной агонии, ноги вибрируют, уши заложило, под закрытыми веками мелькают красные «мошки». Разрядка накрывает оглушительно резко, обрушивается, как лавина и окончательно сбивает с ног разомлевшее дрожащее тело. Арсений остервенело пихается бедрами, прогибая шею до боли; жмурится изо всех сил, напрягается и надрывно мычит, изливаясь в чужой кулак. Антон шумно дышит куда-то в загривок, лихорадочно толкается в нём ещё несколько раз и хрипло кончает следом, уткнувшись носом в мокрую копну волос. Он убирает пальцы от чужого рта, давая, наконец, возможность вдохнуть кислород полной грудью, и наваливается сверху, подперев собой вымотанного, сползающего вниз Арсения.       Тот обнаруживает себя спустя несколько минут припавшим горячей щекой к прохладной стене. Вакуум постепенно спадает, и до него доносятся звуки возни – Антон выкидывает в урну презерватив, выходит из кабинки, направляется к раковине и включает воду.       Всё ещё на дрожащих ногах Арсений подходит к нему со спины, смотрится в зеркало, поправляет одежду и ловит в отражении робкий и какой-то смущённый взгляд, что конкретно так диссонирует с их недавним действом в кабинке. Он, хоть и умиляется, но все равно каждый раз в шоке с такого Антона: т.е., как жёстко брать его сзади – это мы тут как тут, а как смотреть после всего этого в глаза – это мы стесняемся!       – Шаст, блин. Ну ты ещё покрасней, как пацан в пубертате, - Арсений качает головой.       Антон хмыкает в ответ. Он точным броском запускает скомканное бумажное полотенце прямо в урну, разворачивается, притягивает Арсения к себе и сталкивает их лбами:       – Да я всё никак привыкнуть не могу. Знаешь, все эти твои вздохи, - он пытается изобразить томные стоны, но получается так себе, - это ж просто пиздец какой-то. Ты меня в могилу сведёшь, ей богу. Я хочу, чтобы тебе запретили так делать на законодательном уровне.       – Запретили что? Дышать?       – Вот ТАК дышать! Меня это твоё «дышать» накрыло сегодня так сильно, что я вообще ни о чем больше думать не мог. Не знаю, как досидел до конца мотора - в штанах туго, а в голове хреначит только одна мысль - схватить за волосы, утащить в пещеру и трахать до потери сознания...       – Но вместо пещеры утащил в туалет, - цокнул Арсений, - ох уж эти ваши нравы в двадцать первом веке!       Антон тихонько смеется.       - Ну, я же не виноват! Какая первая дверь под руку подвернулась - туда и затащил.       Арсений вальяжно закидывает руки ему на плечи и хитро щурит глаза.       – Хочешь сказать, это я виноват?       – Пф, конечно! Ты во мне пробуждаешь что-то нечеловеческое своими дурацкими звуками. Ходячий секс, блин…       – Предлагаю сублимировать эту твою фиксацию в творчество. Знаешь, есть музыка для медитаций, а тебе надо выпустить музыку для мастурбаций – трек, состоящий чисто из моих охов-вздохов и горячих стонов, - Антон непроизвольно прыскает, – а что? Ты же хотел написать нечто удивительное, необычное и цепляющее? Я принес тебе идею на блюдечке с золотой каемочкой, не благодари, – Антон качает головой – ну, конечно, такое мог придумать только он - его невероятный, неповторимый, сумасшедший Арсений. А тот стоит напротив с лицом довольного лиса - снова произвёл впечатление, снова удивил - и подставляет под одобрительный поцелуй кончик своего носа-пуговки.       Антон фыркает и, конечно же, целует. И тут же ласково проводит губами до виска, чуть подцепляя гладкую кожу.       Им так хорошо, что разлепляться вообще не хочется. И шевелиться в лом. Но как-будто уже пора выбираться наружу из этого скромного импровизированного укрытия.       Антон бросает мимолетный взгляд на наручные часы и тут же широко зевает, почувствовав, как веки моментально наливаются свинцом - всё же усталость и разомлевшее после секса тело дают о себе знать.       – Домой, в душ и спать?       – Или домой, в душ и повторим? – Арсений недвусмысленно дергает бровями.       – Вот ты суета неугомонная, а!       – В чём ты хочешь меня уличить? – Арс невинно хлопает глазками и наигранно возмущается,  - да я это всё делаю ради твоего нового трека! Никакой звенящей пошлости и грязных намёков, только искусство...       – Только хардкор, - закончил за него Антон, - ага, ага, как же. Ты ври, да не завирайся. Пиздун, блин.       – Да ладно тебе, не сопротивляйся, Шаст, - игриво произносит Арсений, кокетливо растягивая гласные, - не бойся, не парься, отдайся.       – Хочешь с ума меня свести?       – Всего лишь вдохновить!       Антон вздыхает и закатывает глаза – спорить бесполезно.       – Ненасытный, блин. Ну как тебе, вот такому, можно отказать?       Арсений смеется – уж он–то знает, что никак.       И Антон это знает. Он прижимает его к себе совсем близко и утягивает в ленивый, глубокий, медленный поцелуй. А у Арсения в голове проносится мысль - как же до безумия трепетно спустя столько лет отношений производить на Антона такой эффект. Особенно, приятно, что для этого ему ничего не нужно делать. Достаточно просто быть собой.