Осколки чужого неба

Токийский столичный магическо-технический колледж

ОТЧЁТ О ВЫПОЛНЕНИИ ЗАДАНИЯ №: ИУЭ-080525-ФМ

Составитель: Фушигуро Мегуми Дата: 08.05. **** Инцидент: Проявление Проклятия Особого Уровня (Рёмен Сукуна). Гибель Итадори Юджи. Контакт Сукуны с гражданской Мией.

1. Ход событий:

1.1. Группа (Итадори Юджи, Кугисаки Нобара, Фушигуро Мегуми) направлена на нейтрализацию Кокона Проклятия в ИУ Эйсю. Гражданская Симмонс М. прикомандирована по распоряжению Годжо Сатору для наблюдения за влиянием ее отсутствия проклятой энергии. Сопровождение: Идзичи Киётака. 1.2. По прибытии установлено: Годжо С. задерживается. Кокон Проклятия активен. Итадори Ю. настаивал на спасении 5 задержанных. Мной предложен приоритет оценки угрозы и безопасности группы. Решено войти для оценки. 1.3. Симмонс М. самовольно проследовала за группой в зону операции, нарушив инструкции Идзичи К. 1.4. Внутри ИУ, после нейтрализации проклятия низшего уровня, Рёмен Сукуна (далее Сукуна) овладел телом Итадори Ю. Сукуна уничтожил проклятие и атаковал меня. Применена Техника Десяти Теней (Божественные Псы, Нуэ). Сукуна продемонстрировал превосходство. Его комментарий относительно моего потенциала: «У тебя есть потенциал, не спорю. Возможно, даже больше, чем у этого сосуда. Но твоя упертость начинает утомлять. Пожалуй, пришло время для более… эффективной мотивации. Для него. И для меня». 1.5. После этого Сукуна извлек сердце из тела Итадори Ю., заявив, что Итадори Ю. взят в заложники. 1.6. Крик Симмонс М. привлек внимание Сукуны. Он мгновенно переместился к ней. Обратился к ней «мой маленький Фенек». Затем произнес (возможна неточность в передаче интонации, но присутствовал оттенок сарказма или издевки): «Давно не виделись, а?». Его последующие слова и действия в отношении Мии: «А ты… все такая же интересная, мой маленький Фенек. Совершенно пустая. Ни капли этой грязи, что зовется проклятой энергией. Твой запах…» – Сукуна совершил физический контакт (вдохнул аромат волос и кожи у шеи, касание губами кожи). – «Он сводит с ума. Никакой проклятой вони. Только ты. Такая… незапятнанная. Почти решил, что та ночь была игрой моего воображения. Но нет, вот ты, дрожишь в моих руках, мой испуганный Фенек. Какая прелесть. Такая хрупкая» (возможное отсутствие дословности). Упоминание «той ночи» указывает на ранее неизвестный, скрытый контакт между Сукуной и Симмонс М. 1.7. Сукуна удерживал Симмонс М. во время боя. Мои атаки были неэффективны. Начата подготовка «Сумрачного Сада Химер». 1.8. Итадори Ю. кратковременно восстановил контроль. Сообщил, что не жалеет о своем выборе. Скончался от нанесенной Сукуной раны (отсутствие сердца). 1.9. Тело Итадори Ю. вынесено. Кугисаки Н. и Идзичи К. информированы. Симмонс М. находится в состоянии шока.

2. Анализ и рекомендации:

2.1. Потеря Итадори Юджи: Критическая. Сосуд Сукуны утрачен. Установлено, что Сукуна способен действовать без сердца носителя. 2.2. Угроза для Симмонс М.: Сукуна проявляет к ней специфический, возможно, собственнический интерес, связанный с отсутствием у нее проклятой энергии. Его слова указывают на состоявшийся ранее тайный контакт, характер и обстоятельства которого неизвестны и требуют немедленного расследования. В ходе данной миссии не представилось возможным выяснить, как другие проклятия (кроме Рёмен Сукуны) реагируют на Симмонс М., и собрать дополнительные данные о ее взаимодействии с проклятой энергией или ее отсутствием не удалось. Требуется обеспечение ее безопасности, дальнейший сбор данных и анализ природы интереса Сукуны. Отмечается нетипичная реакция Симмонс М. на произошедшее: несмотря на очевидный шок и глубокое потрясение, ожидаемой истерики или явной паники не последовало. Напротив, в ее поведении и выражении лица прослеживались признаки, которые можно интерпретировать как сильное чувство вины или самообвинения, что требует особого внимания при последующей психологической оценке. 2.3. Присутствие гражданских на заданиях: Процедуры требуют немедленного пересмотра, особенно для лиц с аномальными характеристиками (как отсутствие проклятой энергии у Симмонс М.) и при заданиях с потенциально высоким риском. Самовольное нарушение инструкций гражданскими должно быть исключено. Личное состояние (Фушигуро М.): Повреждения средней тяжести. Оперативная готовность будет восстановлена по результатам осмотра, в течении 4-5 календарных дня. Подпись студента: _________________________ Фушигуро Мегуми Отметка куратора: ( ) Принято ( ) Требует доработки (Комментарий: _____________) Подпись куратора: _________________________ Дата: ____ / ____ / ________ Сатору Годжо отложил распечатку отчета Мегуми. Пальцы левой руки отбивали едва слышную дробь по идеально гладкой поверхности стола, в то время как правая рука подпирала подбородок. Кабинет тонул в предрассветных сумерках, но Шесть Глаз Годжо видели все с безупречной четкостью – и строки отчета, и пылинки, танцующие в полосах света от уличных фонарей, и то, что скрывалось за этими сухими строками. Ярость, холодная и острая, как осколок льда, все еще клубилась где-то глубоко внутри. Старейшины. Опять их грязные игры. «Срочный вызов класса SSS в Киото! Якобы древнее проклятие, связанное с усыпальницей давно забытого императора, пробудилось и грозит сравнять с землей половину города. Только Сильнейший маг способен это остановить!» Как же предсказуемо. Идеально рассчитанный по времени фарс, на который он, Сатору Годжо, умудрился клюнуть, потому что информация была подана через несколько независимых, обычно надежных каналов, и сопровождалась такими «доказательствами», что даже ему пришлось на мгновение усомниться в своих подозрениях. Конечно, никакого проклятия SSS там и в помине не было. Обычный разбушевавшийся дух, с которым справился бы и маг первого ранга, но обставлено все было так, чтобы он потратил на дорогу и «нейтрализацию» максимум времени. Они хотели убрать его с доски на критический момент. Чтобы он не смог вмешаться, когда сосуд Сукуны окажется в уязвимом положении, а рядом – новая, неизведанная переменная в лице девушки из другого мира. Он понял, что это ловушка, только когда дрожащий голос Идзичи сообщил ему по защищенной линии о произошедшем в ИУ Эйсю. Сжать кулаки до хруста суставов и телепортироваться прямиком в зал заседаний Совета, чтобы разнести там все к чертям – вот что ему хотелось сделать в тот момент. Но он сдержался. Эмоции – плохой советчик, даже для Сильнейшего. Сначала – дети. Сначала – Юджи. Юджи, который, как он уже знал, каким-то чудом снова жив. Это немного ослабило ледяную хватку гнева. Но осадок… осадок остался. Старики заигрались. И за эту игру им придется заплатить. «Что ж, Мегуми, как всегда, точен и лаконичен. Почти как робот, – усмехнулся Годжо, поднимаясь и подходя к огромному, во всю стену, окну. – Но между строк… о, между строк здесь целая поэма». Он смотрел на пробуждающийся Токио, но видел совсем другую картину. «Потеря Итадори… Да, формально. Но Юджи – парень упрямый. И Сукуна в нем – заноза похлеще любой другой. Не так-то просто от них избавиться. Возвращение Юджи – это отдельная тема для Яги, пусть порадуется». Его мысли переключились на Мию. «Вот она, наша заблудшая звездочка. Мисс "я-ничего-не-видела-ничего-не-знаю". Испуганная до полусмерти, но все равно лезет в самое пекло. Почему? Отчет Мегуми говорит "самовольно проследовала". Но я-то знаю, что за этим "самовольно" скрывается нечто большее. Ее так называемое "предвидение"… Помнится, когда она только появилась, совершенно дезориентированная, она лепетала что-то о том, что видит будущее. Я тогда списал это на шок. Ну, знаете, девушка вдруг оказывается в другом мире, вокруг какие-то маги, проклятия… немудрено, что у нее поехала крыша. Подумал, может, она, в состоянии шока и смешения реальностей, начала все это перевирать и додумывать, включая эти ее «видения». Даже если ее мир по сравнению с нашим – дикий и непонятный, то идея реального предвидения у обычной девчонки казалась еще более сумасшедшей. Но ее действия в ИУ… если это не просто паника, а отчаянная попытка изменить увиденное… тогда это меняет дело. Это уже не просто интуиция на грани безумия». «Далее. Сукуна. Его Величество собственной персоной. "Мой маленький Фенек". Откуда это прозвище? Фенек – пустынная лисица, ночная, ушастая, хитрая. В некоторых малоизвестных легендах их связывали с духами-проводниками или существами, способными перемещаться между мирами. Сукуна что-то знает? Или это просто его извращенное чувство юмора?» Годжо нахмурился. «А вот это уже крайне любопытно: "Давно не виделись, а?". Мегуми отметил саркастический тон. И сразу за этим: "Почти решил, что та ночь была игрой моего воображения". "Та ночь"! Вот оно что!» Годжо резко остановился. «Значит, была некая "ночь". Тайный контакт между Сукуной и Мией, о котором она умолчала. Контакт, который Сукуна не только помнит, но и придает ему значение, раз уж обмолвился об этом перед Мегуми. И это произошло до инцидента в ИУ Эйсю». Годжо напряг память. Он ведь ощущал на Мие остаточную проклятую энергию, когда она была на осмотре у Сёко, после того как Сукуна спас ее на той заброшенной стройке в поле. Очень мощную, но такую слабую, почти неуловимую, что он не смог ее тогда четко идентифицировать. Он решил, что это либо какие-то энергетические возмущения от ее межмирового перехода, либо просто остаточное явление после контакта с Сукуной во время спасения. Раз она сама ничего не сказала, не пожаловалась, значит, ничего серьезного не произошло, решил он тогда и отложил этот вопрос на потом, посчитав, что расспросит позже, когда она немного придет в себя. Идиот! Теперь, со слов самого Сукуны, выходило, что это, скорее всего, был его след, оставленный во время того тайного ночного визита. Он тайно наведался к ней после первого спасения, но до ИУ. Всего один раз, судя по тому, что он не приходил больше (пока?), но этот визит был достаточно… тесным, чтобы оставить такой отпечаток. И теперь его саркастическое «давно не виделись» обретало совершенно иной, зловещий смысл – он издевался, намекая на их недавнюю тайную встречу. «Что же тогда произошло той ночью? Насколько близко он подобрался? И как ему удалось это сделать так, чтобы Юджи ничего не заподозрил?» «Реакция Мии на "смерть" Юджи. Чувство вины. За что? За то, что не смогла предотвратить то, что "увидела"? Или… она действительно знала, что Юджи вернется? Если так, то ее "видения" – это нечто большее, чем просто интуиция или галлюцинации от стресса. Это уже реальная, пусть и нестабильная, способность, которую я так легкомысленно проигнорировал». «И самое пикантное. Нехарактерный, почти собственнический интерес Сукуны. "Совершенно пустая. Ни капли этой грязи… Твой запах… он сводит с ума."» Годжо задумчиво постучал пальцем по стеклу. «Что это значит? Сукуна, воплощение проклятой энергии, очарован ее полным отсутствием? Парадокс. Или в этом есть какая-то извращенная логика? Чистый лист, на котором он хочет написать свои кровавые письмена? Или ее "пустота" каким-то образом резонирует с ним, усиливает его, дает ему новые ощущения? "Такая хрупкая"…» Взгляд Годжо стал жестким. «Сукуна не просто заинтересовался. Он ее метит. И это мне совсем не нравится». Он резко развернулся. Довольно рефлексии. Пора действовать. Пора поговорить с «Фенеком». И выяснить все. Абсолютно все.

***

Комната Мии была маленькой и безликой, как гостиничный номер средней руки. Кровать, стол, стул, шкаф. Единственным ярким пятном были несколько новых вещей, небрежно брошенных на стул – результат недавнего шоппинга с Нобарой, на который так щедро расщедрился Годжо. Сама Мия, закутанная в тонкое казенное одеяло, напоминала испуганного зверька, забившегося в угол норы. Ее трясло крупной, неконтролируемой дрожью, глаза, огромные и темные от бессонницы и слез, безумно метались по комнате при каждом скрипе или шорохе за дверью. Она не спала уже больше суток, если не считать коротких, кошмарных провалов в забытье. Вчерашний день слился в один непрекращающийся фильм ужасов: ледяное дыхание Сукуны на шее, его руки, его голос, его глаза… четыре алых уголька, горящих нечеловеческим огнем… и сердце Юджи, все еще бьющееся в его чудовищной руке. Легкий стук в дверь – и она подпрыгнула, как ошпаренная, забившись глубже в подушки, инстинктивно закрывая голову руками. – Мия-чан? Можно войти? Это Годжо. – Голос Сатору, обычно такой беззаботно-игривый, сейчас звучал приглушенно, с незнакомыми мягкими, почти осторожными интонациями. Ответить она не смогла, только сильнее вжалась в кровать, затаив дыхание. Дверь тихо скрипнула и приоткрылась. В проеме возникла его исполинская фигура, заслоняя тусклый свет из коридора. Повязка, как всегда, скрывала его глаза, но Мия чувствовала их взгляд – пристальный, всепроникающий, от которого невозможно было укрыться. Увидев ее – сжавшийся комок ужаса на кровати, растрепанные волосы, безумный блеск в глазах – Годжо на мгновение замер. Его обычная улыбка, всегда готовая сорваться с губ, дрогнула и исчезла, уступая место выражению… беспокойства? Сочувствия? Мия не могла разобрать. – Ох, ты выглядишь… – он начал было, но осекся, подбирая слова. – Откровенно говоря, малышка, видок у тебя хуже некуда. Он вошел, двигаясь с удивительной для его роста и комплекции легкостью, почти неслышно. В руках он держал небольшую нарядную коробку. – Принес моти. Твои любимые, с клубничной начинкой. Идзичи-кун сказал, ты со вчерашнего дня крошки во рту не держала. Нехорошо. Он поставил коробку на прикроватную тумбочку, не настаивая, не поторапливая. Затем, вместо того чтобы сразу начать «допрос», он медленно, почти нехотя, опустился на единственный стул у стола, который под его весом жалобно скрипнул. Наступила тишина, густая и тяжелая, наполненная ее страхом и его выжиданием. – Ну и ночка выдалась, да? – наконец мягко произнес он, и в его голосе не было и тени обычной насмешки. – Идзичи места себе не находит, переживает за тебя. Говорит, ты по дороге обратно была как в ступоре, почти не реагировала. Да и сейчас… не лучше. Хочешь поговорить? Рассказать, что тебя так доконало? Кроме, разумеется, очевидных ужасов, свидетелем которых ты стала. Иногда, знаешь ли, полезно выговориться. Особенно тому, кто, как я, умеет не только слушать, но и слышать. Мия медленно, словно марионетка на ниточках, подняла на него голову. Его тон… этот непривычно заботливый, почти отеческий тон сбивал с толку, ломал ее и без того хрупкую оборону. Она ожидала чего угодно – сарказма, давления, манипуляций, угроз, но только не этой спокойной, тихой участливости. Губы ее задрожали, она несколько раз судорожно вздохнула, пытаясь что-то сказать, но вместо слов из груди вырвался только новый приступ отчаянных, беззвучных рыданий. Годжо терпеливо ждал. Не шевелился, не отводил взгляда, который, казалось, видел ее насквозь, понимал все без слов. Лишь когда ее плечи перестали так сильно сотрясаться, он снова заговорил, и в его голосе появились знакомые дразнящие нотки, но на этот раз они были какими-то… бережными. – Ну-ну, не смотри на меня так, будто я собираюсь тебя съесть на завтрак, – он попытался улыбнуться своей фирменной обезоруживающей улыбкой, но она получилась немного вымученной, даже виноватой. – Хотя, если честно, после всего, что ты пережила, я бы не удивился. Бедняжка. Натерпелась ты страху по полной программе. И, признаю, тут есть и моя вина. Не доглядел. Переоценил свои возможности… и в очередной раз недооценил коварство наших многоуважаемых старцев. Умеют же они подгадить в самый неподходящий момент. Он сделал паузу, давая ей возможность осознать его слова. Признание вины? От Сатору Годжо? Это было чем-то невероятным, почти шокирующим. – Знаешь, Мия-чан, – Годжо чуть наклонился вперед, и его голос, все еще мягкий, приобрел стальные, несгибаемые нотки, – Мегуми составил очень подробный, очень… интересный отчет о вчерашних событиях. С такими деталями, от которых у наших почтенных консерваторов из Совета случился бы коллективный инфаркт, если бы они его прочли в первозданном виде. – Он многозначительно посмотрел на нее, и Мия почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок. – Этот отчетик пока что лежит у меня на столе. Под замком. Директору Яге я его еще не показывал. И, если честно, некоторые факты, изложенные в нем, могут не просто вызвать головную боль у наших дедушек, а побудить их к… скажем так, превентивным мерам. Например, запереть тебя в самой глубокой и темной камере Техникума, обвешать со всех сторон печатями и талисманами, и изучать, как диковинного зверька, до скончания веков. И уж поверь, клубничные моти тебе туда носить никто не будет. Понимаешь, к чему я клоню? Мия судорожно втянула воздух, ее глаза расширились от ужаса. Вот он. Истинный Годжо. Мягкая, участливая прелюдия закончилась. Начался его фирменный коктейль из обаяния, шантажа и неприкрытых угроз, поданный под соусом дружеского совета. – Я… – пролепетала она, но голос ее утонул в новом всхлипе. – Вот-вот, – Годжо ободряюще кивнул, и его игривость, вернувшаяся в полной мере, теперь казалась хищной, как у кота, играющего с мышкой. – Просто побеседуем. У меня накопилось несколько ма-а-аленьких, чисто теоретических вопросиков. Ну, ты же понимаешь, любопытство – двигатель прогресса, особенно для сильнейшего мага современности. Поможешь мне удовлетворить мое любопытство, а я, так и быть, подумаю, как сделать отчет для директора Яги… ну, скажем так, чуть менее сенсационным. А может, он и вовсе случайно… потеряется по дороге. Договорились? Он подался вперед еще чуть-чуть, опираясь локтями о колени, и его огромное, подавляющее присутствие, несмотря на внешнюю расслабленность и улыбку, заполнило всю комнату, вытесняя воздух, не оставляя ей пространства для маневра. – Начнем с простого, Мия-чан. Ты ведь у нас барышня чрезвычайно… осторожная, не так ли? Боишься громких звуков, незнакомых мест, даже собственной тени, чего уж там. А тут – такой пассаж! Сама, добровольно, побежала в здание, кишащее проклятиями, где, по слухам, разгуливал особо опасный экземпляр. Идзичи-кун был в полном ауте. Я, честно говоря, тоже слегка опешил. Что же заставило такую трепетную лань проявить подобную, почти безумную, отвагу? Или это было нечто совершенно иное? Его голос, вкрадчивый, обволакивающий, почти гипнотический, проникал под кожу, заставляя ее дрожать. – Я… я испугалась за них, – прошептала она, глядя на свои руки, мертвой хваткой вцепившиеся в одеяло. Ее голос был тихим, срывающимся. – За Юджи… за Мегуми… за Нобару… Я слышала… там были звуки боя… я не могла просто… – Испугалась за них и решила, что лучшая помощь – это подставиться самой, став удобной мишенью или обузой? – Годжо слегка приподнял бровь, его улыбка стала острой, как скальпель. – Весьма похвальное самопожертвование, Мия-чан. Но не слишком ли… иррационально для особы, столь трепетно относящейся к собственной безопасности и так панически боящейся этого мира? Или, может быть, ты что-то знала? Что-то такое, что заставило тебя наплевать на прямой приказ Идзичи и броситься в самое пекло? Твое… хм… «предвидение» снова вступило в игру? Помнится, ты упоминала, что иногда видишь обрывки будущего. Возможно, и на этот раз тебе что-то привиделось? Что-то настолько ужасное, что перевесило твой собственный страх и инстинкт самосохранения? Психологическое давление нарастало с каждым его словом, с каждой сменой интонации – от игривой до ледяной. Его показная беззаботность была лишь маской, за которой скрывался холодный, аналитический ум и стальная воля. Угроза Сукуны невидимым прессом давила на ее сознание. Рассказать Годжо всю правду о своих видениях – значит, неминуемо коснуться темы Сукуны, его запрета. Но и молчать было равносильно самоубийству. Годжо не отстанет, он вытянет из нее все, что ему нужно, так или иначе. Мия до крови закусила нижнюю губу, чувствуя солоноватый привкус. Тишина в комнате стала почти невыносимой. Он ждал. И его терпение, она это чувствовала, было не безграничным. – Да… – наконец выдохнула она, и ее голос прозвучал так тихо, будто принадлежал не ей, а кому-то другому, сломленному и отчаявшемуся. – Это… это не было бредом тогда… в самом начале. Когда я говорила про… видения. Я… я действительно иногда вижу… фрагменты будущего. Или его возможные варианты. – Она произносила эти слова с мучительной осторожностью, словно шла по минному полю, пытаясь найти единственно верный, безопасный путь между смертельной правдой и самоубийственной ложью. – Но это… это не всегда точно… я не могу это контролировать… Это просто… вспышки… образы… ощущения… Иногда очень сильные… Годжо слушал с предельным вниманием, его голова была слегка наклонена набок, игривая улыбка давно исчезла, уступив место напряженной, хищной сосредоточенности. Его Шесть Глаз, казалось, проникали в самую ее душу, считывая каждую эмоцию, каждую недомолвку, каждую попытку уклониться. – Значит, ты видела, что должно было произойти в колонии? – его голос, ставший вдруг неожиданно мягким, прозвучал почти безжалостно в своей настойчивости. Мия судорожно кивнула, и новая волна слез хлынула из ее глаз, застилая мир мутной пеленой. – Я видела… бой… И видела… чем все закончится. Что Юджи… – она задохнулась от рыданий, не в силах произнести это страшное, окончательное слово. – Но я не знала, что делать! Клянусь вам, я не знала! Если бы я рассказала, если бы я попыталась предупредить… вдруг все стало бы только хуже? Вдруг именно из-за моего вмешательства Юджи умер бы… уже насовсем? Я… я не знала, как поступить! А потом, когда все это началось… когда я услышала звуки борьбы… я… от отчаяния, от вины, что не предупредила, что не смогла… я просто… я просто бросилась туда… Сама не знаю зачем… Может быть, в какой-то безумной, отчаянной надежде что-то изменить… или просто… просто не могла оставаться в стороне, зная, что их там ждет… Она закрыла лицо дрожащими руками, ее худенькие плечи сотрясались от безудержных, рвущих душу рыданий. – Пожалуйста… – прошептала она сквозь слезы, задыхаясь от боли и стыда. – Только не говорите им… не говорите Мегуми… Нобаре… Они… они никогда меня не поймут… Они подумают, что я… чудовище… что я виновата… – Что ты могла их спасти, но не сделала этого? – закончил за нее Годжо, и его голос, на удивление, прозвучал мягко, почти нежно, без малейшей тени осуждения или насмешки. Он помолчал несколько долгих мгновений, давая ей возможность немного выплеснуть свою боль, свое отчаяние. Затем он тихо, задумчиво вздохнул. – Да уж, Мия-чан, выбор у тебя был, прямо скажем, незавидный. Очень, очень трудный. Классический «эффект бабочки», не так ли? Вмешаешься – и можешь разрушить все до основания, сделать только хуже. Не вмешаешься – будешь до конца своих дней винить себя в бездействии. Знакомая дилемма. Особенно для тех из нас, кто способен видеть чуть дальше собственного носа. Он невесть откуда извлек белоснежную пачку бумажных салфеток и деликатно протянул ей. Мия с благодарностью взяла одну, вытирая мокрое, опухшее от слез лицо. – Хорошо, – Годжо снова заговорил уже более собранным, деловым тоном, и его фирменная игривость начала понемногу возвращаться, но теперь в ней ощущалась какая-то новая, непривычная глубина, словно он и сам о чем-то серьезно размышлял. – С этим, допустим, разобрались. Твое «предвидение» – это крайне любопытный феномен, и мы к нему еще обязательно вернемся, причем очень и очень подробно. Но есть еще кое-что, не менее интригующее. Сукуна. – При одном лишь упоминании этого имени Мия снова вздрогнула всем телом, ее глаза расширились от первобытного ужаса, который невозможно было скрыть. – Мегуми в своем отчете упомянул, что Его Величество Король Проклятий изволил назвать тебя «Фенек». Весьма милое и оригинальное прозвище для такой очаровательной нарушительницы спокойствия и ходячей аномалии, не находишь? – он усмехнулся, но его глаза под повязкой, Мия это чувствовала, оставались пугающе серьезными. – А еще Сукуна обронил фразу, которая меня особенно заинтересовала: «Почти решил, что та ночь была игрой моего воображения». О какой такой «той ночи» он говорил, Мия-чан? Что это за ночь, которую он «почти счел сном»? Ты ведь понимаешь, что после таких слов у меня, да и у любого, кто прочтет отчет Мегуми, возникнут вопросы. И его саркастичное «давно не виделись», брошенное тебе… все это указывает на то, что между вами что-то было. Что-то, чего мы не знаем. Расскажешь? – Голос Годжо стал вкрадчивым, почти интимным, но от этого не менее пронзительным и опасным, каждое слово ложилось на ее натянутые нервы, как капли раскаленного металла. Мия вспыхнула густым, болезненным румянцем, который залил не только ее щеки, но и шею, и даже уши. Она низко опустила голову, до боли впиваясь ногтями в ладони, теребя край одеяла до побелевших костяшек. Воспоминания о той ночи – или о том, что она так отчаянно, так безнадежно хотела считать всего лишь кошмарным, липким сном – нахлынули с новой, удушающей, невыносимой силой, вызывая приступы тошноты, стыда, отвращения и всепоглощающего, животного ужаса. Ложь была омерзительна, но она была единственным ее щитом. Рассказать правду о его ночных визитах, о его прикосновениях, от которых кожа покрывалась мурашками, о его тихом, вкрадчивом шепоте, от которого кровь стыла в жилах, она не могла. Не после его последней, леденящей душу угрозы. – Да… – тихо, почти неразличимо, на грани слышимости прошептала она, избегая его взгляда, чувствуя, как он буквально буравит ее насквозь даже сквозь темную повязку. – Той ночью… после того, как он меня спас на стройке… он… он приходил. – И? – Годжо слегка наклонил голову, его голос оставался обманчиво мягким, но в нем звенела несгибаемая сталь, требующая немедленного, исчерпывающего ответа. – Что было дальше той ночью? Что он делал? Что говорил? Мия судорожно сглотнула, слова давались ей с невероятным, мучительным трудом, каждое из них отзывалось болью в пересохшем горле. – Он… он сказал, что ему просто… любопытно. Что я из другого мира, и ему… ему было интересно посмотреть на меня поближе. Ничего… ничего такого… особенного не было. Мы… мы просто разговаривали. – Она изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал как можно более ровно, почти безразлично, скрывая ту бурю отвращения, паники и животного страха, которые вызывали эти сфабрикованные, искаженные до неузнаваемости воспоминания. О его тяжелом, обжигающем дыхании на ее коже, о его руках, блуждавших по ее телу, о его тихом, ядовитом шепоте, от которого волосы на затылке непроизвольно вставали дыбом, она, разумеется, не упомянула ни слова. Годжо слушал с предельным, почти пугающим вниманием, его игривая улыбка давно и полностью исчезла с лица. На одно короткое, почти неуловимое мгновение в его глазах, даже сквозь плотную ткань повязки, полыхнуло что-то ледяное, безжалостное и невероятно опасное, но это было лишь мимолетное, почти неразличимое мгновение, которое Мия, не смевшая поднять на него глаза, не заметила. Он снова улыбнулся, но на этот раз его улыбка была совершенно другой – более жесткой, хищной, собранной. – Любопытно, значит? – протянул он медленно, задумчиво, словно пробуя это слово на вкус, взвешивая его на невидимых весах. – Ну что ж, у Его Величества Короля Проклятий, как мы видим, могут быть свои весьма… специфические причуды. И крайне избирательные интересы. – Тогда, то многое объясняет, – произнес он, и в его голосе снова появилась задумчивость. – И его необъяснимое, почти навязчивое внимание к твоей скромной персоне, и твой панический, почти иррациональный страх перед ним. Он плавно, с кошачьей грацией поднялся со стула, мгновенно возвышаясь над ней, как несокрушимая, древняя скала. – Ладно, Мия-чан. На сегодня, пожалуй, достаточно откровений. Спасибо тебе за… хм… познавательную беседу. Это было очень полезно для понимания общей картины. Отчет для директора Яги я, так и быть, немного… причешу. Некоторые особо пикантные и потенциально опасные для тебя детали лучше оставить, между нами, не так ли? – он подмигнул ей, и в этой его привычной игривости на этот раз проскользнула тень мрачной, несгибаемой решимости. Мия быстро, почти судорожно кивнула, все еще не в силах прийти в себя, чувствуя себя совершенно опустошенной, выжатой, как старая тряпка. – Но запомни раз и навсегда, – Годжо продолжил, и его голос снова стал неожиданно серьезным, почти суровым, лишенным всякой игривости, заставляя ее невольно поднять на него испуганный взгляд, – я не всесилен в интригах Техникума, и я не могу полностью стереть из отчета все упоминания о твоих способностях. То, что ты видишь будущее, или, по крайней мере, его вероятные варианты… эта информация, так или иначе, просочится. Мегуми уже в курсе, Идзичи догадывается. Скоро и другие студенты начнут что-то подозревать. Рано или поздно об этом станет известно и старикам. Тебе нужно быть к этому готовой. К вопросам, к повышенному, не всегда здоровому вниманию. И, увы, не всегда дружелюбному. Мир магии жесток к тем, кто отличается, Мия-чан. Особенно к тем, чьи способности не вписываются в привычные рамки. Он на мгновение замолчал, давая ей осознать всю серьезность его слов, всю ту опасность, которая теперь нависла над ней. – Но, – его голос снова смягчился, но в нем звучала несокрушимая, почти пугающая уверенность, – пока я здесь, я никому не позволю тебя обидеть или использовать в своих грязных играх. Если твое «предвидение» покажет тебе что-то действительно важное, что-то опасное, особенно если это касается безопасности моих драгоценных студентов или тебя самой, – предупреждай заранее. Меня. Только меня. Я найду способ тебе помочь. Или, по крайней мере, попытаюсь сделать так, чтобы все прошло с минимальными потерями и последствиями. И запомни, Мия-чан, в этом безумном мире ты больше не одна. Договорились? Мия снова кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как по щекам снова текут слезы – но на этот раз это были не только слезы отчаяния и страха, но и слезы какой-то новой, слабой, почти невозможной надежды. Может быть… может быть, он действительно сможет ее защитить? От Сукуны? От всего этого кошмара? – Вот и умница, – Годжо снова улыбнулся своей обычной ослепительной, немного безумной улыбкой, от которой у Мии всегда слегка кружилась голова и подкашивались ноги. – А теперь съешь хотя бы один моти и постарайся немного отдохнуть. Тебе это очень, очень нужно. Увидимся! И с этими словами он легко, почти бесшумно, как летний ветерок, выпорхнул из комнаты, оставив Мию одну с ее смешанными, рвущими душу мыслями, с ее всепоглощающим страхом, с нетронутой коробкой пирожных и с тяжелым, давящим осознанием того, что ее хрупкая тайна больше не является только ее. Допрос окончен. Пока. Дверь тихо щелкнула, и эта финальная точка, этот звук возвращающейся, давящей тишины обрушил на Мию всю тяжесть последних дней. Пока Годжо был здесь, его подавляющее присутствие, его калейдоскоп настроений – от пугающего до почти нежного, его острые вопросы, его контроль – все это держало ее в каком-то странном, неестественном, напряженном тонусе. Но теперь, когда он ушел, плотина, сдерживающая ее эмоции, окончательно прорвалась. Сначала была пустота. Оглушающая, высасывающая все силы, все мысли. А затем, откуда-то из самых потаенных глубин души, поднялась такая сокрушительная волна тоски по дому, по ее прежней, нормальной жизни, что Мия согнулась пополам, прижимая руки к груди, словно пытаясь удержать себя от распада на мириады осколков. Дом. Ее маленькая, уютная комната с вечным творческим беспорядком, ее любимые книги, запах маминой яблочной шарлотки по выходным, привычные, успокаивающие звуки улицы за окном, ее тихая, размеренная, до боли предсказуемая жизнь. Все это было так невыносимо далеко, так нереально, словно принадлежало другой вселенной, другому сну. А может, так оно и было на самом деле? Она сжалась на кровати в позе эмбриона, и ее плечи начали мелко, судорожно дрожать. Слезы, которые она с таким трудом сдерживала во время разговора с Годжо, теперь хлынули с новой, неудержимой силой, обжигая воспаленные щеки. Но это были уже не просто слезы страха или вины за Юджи. Это были слезы беспросветного, абсолютного отчаяния. Отчаяния и осознания собственной ничтожности, полной, сокрушительной беспомощности перед лицом этого жестокого, безумного мира. Ее охватило ощущение, будто она из последних, иссякающих сил плывет в безбрежном, ледяном, штормящем океане. Вокруг – ни одного спасительного огонька, ни берега, ни даже хлипкого обломка, за который можно было бы уцепиться, только холодная, безразличная, темная вода, готовая поглотить ее в любую секунду. Она устала, так смертельно, невыносимо устала грести, бороться, пытаться удержаться на плаву, когда все тело уже свело от холода и напряжения. Хотелось просто расслабиться, перестать сражаться, закрыть глаза и погрузиться в эту темноту, но инстинкт самосохранения, или, может, просто упрямство, заставлял ее продолжать эту бессмысленную борьбу за каждый следующий мучительный вдох. Истерика накрыла ее с головой, как цунами. Она зарыдала в голос, уже не пытаясь сдерживаться, сотрясаясь всем телом в конвульсивных рыданиях, вцепившись пальцами в жесткое одеяло, как утопающий – в последнюю соломинку. Воздуха катастрофически не хватало, каждый вдох давался с неимоверным трудом, сопровождаясь судорожным, рваным всхлипом. Хотелось кричать до хрипоты, биться головой о стену, сделать хоть что-то, что угодно, чтобы прекратить эту невыносимую душевную муку. И сквозь эту бурю отчаяния, как ядовитые, скользкие змеи, начали проползать воспоминания. Сукуна. Не просто воспоминания о его жестокости, о вырванном сердце Юджи. Нет, сейчас ее память услужливо подсунула нечто иное, более личное, более интимное и оттого на порядки более ужасающее – его явление в ИУ Эйсю. Его обжигающее, с привкусом свежей крови и чего-то древнего, как сама земля, почти пряного, дыхание на ее чувствительной коже шеи, когда он склонился к ней. Его руки, несокрушимо сильные, властные, с какой-то извращенной, почти ленивой, изучающей нежностью ощупывающие ее хрупкое, дрожащее тело, словно он проверял качество редкой, драгоценной вещицы. Его пальцы, чуть шершавые, горячие, скользнувшие по ее волосам, по линии челюсти, по шее, вызывая волну омерзения и непонятного, животного трепета. Его слова, произнесенные низким, почти мурлыкающим, вибрирующим шепотом прямо в ухо, пробирающие до самых костей, до глубины души, заставляющие каждую клеточку ее тела сжиматься от ужаса и… и чего-то еще, чему она боялась дать название. «А ты… все такая же интересная, мой маленький Фенек… Твой запах… он сводит с ума… такая… незапятнанная… Но нет, вот ты, теплая и дрожащая… Прелестно. Такая хрупкая». Эти фразы, эти прикосновения… Мия содрогнулась всем телом, чувствуя фантомное, тошнотворное ощущение его пальцев на своей коже, его губ, почти невесомо, но так отчетливо коснувшихся ее уха. Тогда, в шоке и первобытном ужасе, она не до конца осознавала всю гамму того, что исходило от него. Ее мозг просто отказывался это обрабатывать, блокировал, защищая ее рассудок. Но сейчас, вспоминая его расширенные, алые, по-звериному блестящие четыре глаза, горящие каким-то древним, хищным огнем, его ленивую, полупьяную от крови и безграничной власти ухмылку, то, как он глубоко, с откровенным, почти непристойным наслаждением вдыхал ее запах, почти зарываясь лицом в ее волосы у самой шеи… она поняла. Ее обожгло этим запоздалым, унизительным, тошнотворным осознанием. Это была не просто садистская жестокость или праздное любопытство могущественного существа. В его прикосновениях, в его низком, обволакивающем, почти гипнотическом голосе, в каждом его едва заметном движении сквозила неприкрытая, почти осязаемая, животная похоть. Густая, тяжелая, пьянящая, как самое крепкое вино, извращенная жажда обладать, попробовать на вкус эту ее «чистоту», эту «незапятнанность», которая так его будоражила, так выделяла ее на фоне остальных, пропитанных проклятой энергией существ. Он был похож на древнего, пресыщенного хищника, которому на глаза попалась редкая, экзотическая добыча – и он не собирался ее сразу убивать. О нет. Он собирался играть с ней, наслаждаться ее страхом, ее трепетом, ее отчаянием, прежде чем… прежде чем сделать то, что он обычно делал со своими игрушками. Его аура, тяжелая, давящая, пропитанная тысячелетней злобой и первобытной силой, окутывала ее, как ядовитый туман, вызывая одновременно и смертельный ужас, и какое-то странное, почти гипнотическое оцепенение, от которого слабели ноги и мутился разум. Осознание этого было таким мерзким, таким омерзительно-унизительным, что к горлу снова подступила ледяная волна тошноты. Если бы Итадори тогда не смог вернуть контроль… если бы его воля оказалась слабее… что бы ее ждало? Эта мысль взорвалась в ее сознании ослепительной, невыносимой вспышкой чистого, незамутненного ужаса. Губы Мии скривились в горькой, почти безумной усмешке, полной отчаяния. «Удовольствия со мной он все равно не получит», – мелькнула в голове мстительная, отчаянная, почти злорадная мысль. – «Моя физиология убита антидепрессантами. Либидо потушено настолько, что я сама себя не чувствую живой в этом плане. Пустышка. Я для него буду просто куклой, неспособной ответить, неспособной даже испугаться так, как ему, возможно, хотелось бы». Эта мысль принесла на одно краткое, безумное мгновение какое-то извращенное, темное удовлетворение. Словно это была ее единственная, последняя, жалкая защита – ее собственная эмоциональная и физическая сломленность. Но тут же ее накрыла новая, еще более страшная волна ужаса, смывая это хрупкое, иллюзорное подобие контроля. «Хотя…» – она судорожно, с хрипом вздохнула, слезы снова потекли по щекам, смешиваясь с потом и слюной. – «Такому, как он… такому чудовищу… разве будет важно мое желание? Мое удовольствие? Мой отклик? Ему ведь все равно… Ему нужен сам факт обладания, сам факт того, что он может делать со мной все, что ему заблагорассудится… Сам процесс разрушения чего-то чистого… Сам процесс превращения живого, чувствующего существа в сломленную, безвольную игрушку…» Эта мысль была окончательной. Сокрушающей. Дна действительно не было. Она была совершенно, абсолютно беззащитна перед ним, и ее "внутренняя поломка" не была щитом. Скорее, наоборот, она делала ее еще более удобной, еще более безмолвной игрушкой в его окровавленных руках. Мия зарыдала еще сильнее, уже беззвучно, уткнувшись лицом в мокрую от слез подушку, пока силы окончательно не покинули ее, и она не провалилась в тяжелое, беспокойное, липкое забытье, полное кошмаров, от которых не было спасения даже во сне. Коробка с клубничными моти так и осталась нетронутой на тумбочке, нелепым, ярким пятном в этой серой, безрадостной комнате.