Осколки чужого неба

Сатору Годжо, с той грацией пантеры, что предвещает бросок, скользил по коридорам к кабинету директора Яги. Внутри него клубились мысли о мести, острые, как лезвия проклятых духов, и такие же неотступные. "Этот старый пердун Гакуганджи… неужели его куриные мозги всерьез полагают, что эта мелкая пакость, эта досадная заминка с моим триумфом, способна хоть на йоту поколебать мою абсолютную власть?" Уголок губы Сильнейшего изогнулся в презрительной, почти снисходительной усмешке. "Наивный старик, застрявший в эпохе динозавров магического мира. Он сам, своими старческими трясущимися руками, развязал мне руки. Теперь его седая шевелюра и напыщенное величие вызывали лишь приступ ленивой зевоты." В его гениальной голове, словно в калейдоскопе, мелькали сотни вариантов развития событий, каждый из которых был пропитан его фирменным высокомерием и непоколебимой решимостью. "Стоит ли посвящать этого упрямого Ягу в "уникальные таланты" Мии-чан? Или этот его нелепый блеф… он совсем выжил из ума, пытаясь меня подставить этой жалкой ложью? Хотя… признаю, его влияние на этих марионеток из верхушки все еще раздражающе весомо". Известие о воскрешении Итадори, этого неубиваемого сорняка, неожиданно подпитало его собственную уверенность, словно мощное проклятие, развеявшее мимолетную тень сомнения. "Хватит этих закулисных шептаний. Кто знает, какую еще гадость этот старый лис выроет из своей могилы предрассудков?" Дверь кабинета Масатоши Яги распахнулась с хлопком, словно ее сорвало порывом невидимой, но ощутимой силы. В глазах Годжо плескалось холодное, завораживающее синее пламя, словно отблеск потустороннего костра, и на губах играла странная, почти маниакальная усмешка, предвещающая бурю. Яга говорил по телефону, его обычно невозмутимое лицо было искажено раздражением. Он резко вскинул руку, безмолвно требуя тишины. Сатору с нарочитой, театральной небрежностью опустился в глубокое кожаное кресло цвета горького шоколада, прожигая директора нетерпеливым, сверлящим взглядом, словно намереваясь силой мысли заставить его закончить этот бессмысленный разговор. – Директор Гакуганджи, – донесся до Годжо усталый, с нотками стального напряжения, голос Яги, – при всем моем глубочайшем почтении к вашим… хм… "выдающимся" заслугам перед этим жалким мирком магов… но та клоунада, которую вы устроили, попытавшись выдернуть Годжо… это же просто цирк на выезде. Абсурд в чистом виде. – Все мы можем заблуждаться, – бесстрастно, с оттенком ледяного высокомерия, отозвался хриплый голос из динамика телефона. – Мне предоставили… скажем так… альтернативную интерпретацию событий. Ситуация, как мне доложили, носила критический характер. Масатоши Яга нахмурил свои густые, словно сросшиеся брови, словно пытаясь раздавить между ними тяжесть идиотизма происходящего. – Я готов допустить эту вашу "альтернативную интерпретацию", предположив ее кратковременным затмением рассудка на фоне старческой деменции. Но с этого момента, умоляю вас, директор, развлекайтесь со своими проклятиями в Киото самостоятельно. В рамках ранее выдвинутой концепции о территориальной ответственности за возникновение проклятий. Вот и наслаждайтесь плодами своего "мудрого" наставления. В телефонной трубке повисла зловещая, давящая тишина, нарушаемая лишь сдавленным, клокочущим от ярости вздохом, словно старый вулкан готовился к извержению. – Неужели вы настолько ослеплены своей манией величия, что готовы пожертвовать годами выстраиваемыми связями, этим хрупким балансом сил, ради этого сосуда Сукуны и этой… девчонки, которая, не имеет никакого отношения к нашему миру? Яга бросил мимолетный, предостерегающий взгляд на Сатору. Внешне тот излучал обманчивое спокойствие, даже легкое, зловещее веселье, но костяшки длинных пальцев, сжимавших подлокотник из темного, полированного дуба, побелели, словно мраморные изваяния, выдавая скрытую бурю. – Не я начал эту увлекательную игру в поддавки, директор, – ровным, но угрожающим тоном произнес Масатоши Яга. – Не понимаю вашего преступного снисхождения, директор Яга! – проскрипел голос старика, словно ржавый гвоздь по стеклу. – Вы простили этому наглому выскочке Годжо нарушение всех мыслимых правил, когда этот сопляк, ослепленный собственной глупостью, проглотил палец Сукуны! И теперь вы покорно плететесь у него в хвосте, словно безвольная марионетка на ниточках его дьявольского обаяния! – Следите за своим языком, директор Гакуганджи, – отрезал Яга, и в его голосе впервые прозвучала неприкрытая угроза. – Я лишь констатирую очевидные факты! Вы даете этому мальчишке слишком много свободы! Да, он, конечно, Сильнейший, но он все еще юнец, подверженный своим гормональным бурям и мимолетным эмоциям, а не холодному, расчетливому разуму! Директор Яга снова бросил взгляд на Годжо. Тот сидел неподвижно, словно высеченная из льда статуя, но едва заметная дрожь пробежала по его широким плечам, а хруст сжимаемого дерева стал отчетливее, словно кости старого дуба молили о пощаде. – Хорошо, директор, – медленно, чеканя каждое слово, произнес Масатоши Яга, стараясь сохранить остатки дипломатии в своем голосе. – Если вы считаете себя эталоном мудрости и дальновидности, почему же ваш проницательный ум не может смириться с тем, что свершившееся уже необратимо? Вместо того чтобы предаваться этому старческому нытью и бессмысленным интригам, может быть, вам стоит направить свой почтенный, но, увы, заскорузлый разум на поиск выхода из этой… щекотливой ситуации с максимальной выгодой для всех? Хотя, признаться, я в этом сильно сомневаюсь. В трубке воцарилось молчание. Казалось, старик потерял дар речи, захлебнувшись собственной желчью и не в силах обуздать свою старческую упертость. "А чего еще можно ожидать от этого упрямого маразматика?" – с ленивым презрением подумал Годжо, едва сдерживая зевок. – Директор Гакуганджи, – ледяным, предупреждающим тоном произнес Яга, – это мое последнее предупреждение. Если подобная провокация повторится – хотя, признаться, мой богатый воображением ум с трудом представляет, какую еще подлость вы сможете выкопать из своего старческого маразма, будучи фактически изолированным от нашей школы, – если вы вновь попытаетесь вставить нам свои костлявые палки в колеса, я не стану молчать. Я поставлю вопрос о вашей профпригодности и адекватности занимаемой должности перед всем магическим сообществом. И поверьте, мой голос будет услышан громче вашего старческого ворчания. Из трубки донеслось сердитое, булькающее кряхтение, словно старый чайник закипал от злости. Масатоши Яга резко оборвал разговор и устало откинулся на спинку кресла, чувствуя, как виски простреливает острой болью. В кабинете повисла напряженная тишина, словно перед бурей. Яга потер переносицу, пытаясь унять пульсирующую головную боль. – Боюсь, мы перешли Рубикон, Годжо, – с тяжелым вздохом произнес он, глядя на Сильнейшего с неприкрытой усталостью. – Авторитет Гакуганджи среди этих консервативных школ все еще пугающе огромен. Мы вполне можем столкнуться с изоляцией, поток жизненно важной информации иссякнет, и нас начнут сторониться, как прокаженных. – Мне жаль, Годжо, – продолжил директор Яга, впервые за этот напряженный разговор глядя прямо в пронзительные голубые глаза Сильнейшего с искренним, хотя и запоздалым, раскаянием. – В этот раз, к счастью, все обошлось… Итадори жив, и Мия, несмотря на пережитый шок тоже цела. Как директор, я несу за это полную ответственность. – Раз уж вы так неожиданно великодушно признаете свою ответственность, директор, – с едкой, саркастической усмешкой отозвался Годжо, откинувшись в кресле и сложив руки на груди, – мне понадобится ваша… активная помощь. Если, конечно, ваши красивые слова не пустой звук, призванный усыпить мою бдительность. Масатоши Яга проигнорировал колкость, привычно закатив глаза на выходки своего проблемного ученика. Он ждал, что скажет Годжо дальше, чувствуя, как внутри нарастает тревожное предчувствие. – Этот старый змей не угомонится, – процедил Сатору, и в его голосе впервые прозвучала неприкрытая злость. – Чтобы избежать полномасштабной войны между нашими идиотскими школами, его нужно… скажем так… вывести из игры. Убрать с поста директора киотского техникума. Боюсь, в противном случае эта грызня старых псов перерастет в настоящую бойню. А учитывая этот пугающий экспоненциальный рост силы проклятий, нас всех просто сотрут в порошок, даже не заметив. Яга удивленно вскинул свои густые брови, словно не веря своим ушам. – Неожиданный поворот, Годжо. Ты решил заняться грязной политикой и плести интриги за спинами этих мастодонтов магического мира? Неужели тебе стало скучно просто быть Сильнейшим? Сатору лишь криво, самодовольно усмехнулся. – Я, как человек, который за свою долгую и чертовски насыщенную всяким дерьмом жизнь повидал немало, хочу тебя по-дружески предостеречь, Годжо. Если ты ввяжешься в эту грязную игру в "кто кого подсидит", пути назад уже не будет. Это тебе не бой с каким-нибудь третьесортным проклятием, который закончится по щелчку пальцев. Это война другого калибра. Война нервов, подковерных интриг и тщательно скрытых предательств. Ты к такому готов? Масатоши Яга задумчиво уставился в окно, словно пытаясь разглядеть сквозь мутное стекло туманное будущее магического мира, взвешивая все "за" и "против" этого опасного союза с Сильнейшим. – Хорошо, Годжо, – наконец произнес он, вздохнув. – По-твоему же любимому принципу: критикуешь – предлагай. В будущем тебе придется разделить со мной всю "прелесть" этих нудных собраний и вникать в эти бесконечные, усыпляющие детали. В детали, из которых, как ни странно, и состоит хрупкий фундамент нашего безумного мира. – Директор Яга, – в голосе Годжо послышалась злая, насмешливая интонация, – вы, кажется, до сих пор не осознаете всей глубины моей ярости и… скажем так… "неприязни" к этому почтенному маразматику. Я не успокоюсь, пока этот старый хрыч не превратится в обычного ворчливого деда, чьи бессвязные бредни никто не воспринимает всерьез. Лишь кивают из вежливости, а делают по-своему. Вот тогда в мире станет чуточку спокойнее. Яга долго и пристально смотрел в пронзительные, словно сапфиры, глаза Годжо. В них он видел не только бушующую ярость, но и холодную, расчетливую уверенность в своих словах, пугающую своей непоколебимостью. – Мой план… почти готов. Для начала ознакомьтесь с отчетом Фушигуро, — Сатору протянул тонкую папку. Яга лениво взял отчет и быстро пробежал глазами по строчкам. По мере чтения лицо директора становилось все мрачнее, словно он читал собственный некролог. – Нам нужно убедить остальных директоров и этих закостенелых старейшин в исключительной… уникальности Мии и доказать, что этот неубиваемый Итадори действительно способен держать под контролем эту взбесившуюся двуликую скотину внутри себя. В конце концов, он ведь вернулся из мертвых, верно? Это уже неплохой аргумент в его пользу. Но для этого мне понадобятся… особые полномочия, директор, – последние слова Сатору произнес с лукавой, самодовольной улыбкой, от которой у Яги по спине пробежал неприятный холодок. – Годжо… я чувствую свою вину за то, что произошло. Но не настолько, чтобы слепо доверить тебе такую безграничную власть. Ты все еще слишком молод и чертовски импульсивен. Боюсь, твои необдуманные действия приведут к таким катастрофическим последствиям, что нам всем придется расхлебывать эту кашу до скончания веков. – Да по-моему, в глазах всего остального магического сообщества мы и так выглядим как сборище эксцентричных безумцев, – фыркнул Годжо, закатив глаза. – Придет день, и они будут абсолютно уверены, что мы тут с проклятиями сакэ распиваем и травим черные анекдоты за одним столом, обсуждая последние модные тенденции в мире духов. Масатоши Яга задумчиво уставился в потолок, словно пытаясь взвесить на невидимых весах все "за" и "против" этого рискованного предприятия. Сомнения, словно ядовитые змеи, терзали его изнутри. – Годжо… я доверюсь тебе в этот раз. Но если ты потерпишь хоть малейшую неудачу, впредь ты будешь выполнять мои приказы беспрекословно, как дрессированный пес. И твое мнение больше не будет иметь никакого значения. Заруби это себе на своем гениальном, но таком ветреном лбу. Сатору легко, даже с каким-то зловещим энтузиазмом, согласился, излучая уверенность в своем коварном, но, безусловно, зрелищном плане. – Ох, не нравится мне этот твой хищный, предвкушающий взгляд, Годжо, – пробормотал Яга, чувствуя, как по спине пробегает неприятный озноб. Сатору лишь ослепительно ухмыльнулся своей фирменной самодовольной ухмылкой, от которой хотелось зажмуриться, и, небрежно накинув свою неизменную повязку на глаза, словно скрывая за ней целый арсенал коварных замыслов, вышел из кабинета, оставив Масатоши Ягу в мучительных терзаниях сомнений и мрачных предчувствий. "Ну что ж… пора начинать эту увлекательную к операции "Пенсия для Мафусаила"!" – пронеслось в голове Сатору, пока он направлялся к своей следующей цели. "Первым делом — задушевный разговор. Надеюсь, страх вечного заточения в темном подвале окажется сильнее ее боязни немного… посотрудничать." В предвкушении предстоящей манипуляции в душе Сильнейшего зародилось холодное, расчетливое возбуждение.

***

Солнечный свет, проникавший сквозь витражные стекла столовой, казался издевательски ярким, лишь подчеркивая ту свинцовую тяжесть, что парализовала Мию изнутри. Она машинально ворошила вилкой безжизненные листья салата, вкус которого словно стерся из памяти вместе с красками окружающего мира. Липкое, въедливое чувство вины, пустившее глубокие корни, отравляло каждый вдох, каждое мимолетное мгновение. Вина перед Юджи разъедала ее изнутри, смешиваясь с мучительным стыдом и необъяснимой тревогой. Как теперь смотреть ему в глаза после того ледяного ужаса, когда чужая, хищная воля в его теле коснулась ее с такой опасной похотью? Утро не принесло желанного облегчения; даже по-летнему ласковое солнце за окном лишь болезненно контрастировало с ледяной тревогой, сковавшей не только сердце, но и саму душу. "Что дальше? Куда идти, когда каждый шаг кажется бессмысленным? Зачем вообще пытаться что-то делать?" Эти бессвязные вопросы, словно назойливые мухи, кружились в голове, разбиваясь о глухую стену апатии. Она чувствовала себя запертой в коконе безразличия, сквозь который едва проникали чужие взгляды и обрывки бессмысленных фраз. Единственным навязчивым желанием оставалось провалиться в спасительную бездну сна, где не существовало ни прошлого, ни настоящего, ни мучительного будущего. "Если бы только можно было стереть хотя бы один день…" – болезненная мысль оборвалась, оставляя лишь ноющую, сосущую пустоту. Тихий, почти неслышный голос Идзичи заставил ее вздрогнуть, словно от внезапного прикосновения ледяной руки. – Мия-сан, доброе утро. Как вы себя чувствуете? – В его голосе звучала робкая, почти испуганная забота, словно он боялся неосторожным словом разрушить хрупкое равновесие ее внутреннего мира. Мия подняла на него усталый, потухший взгляд, в котором плескалась привычная отрешенность, словно застывшая маска. – Доброе утро, Идзичи-сан, – отозвалась она тихо, с трудом выталкивая слова и стараясь придать голосу хоть подобие ровности, скрыть ту бездну отчаяния, что зияла внутри. – Все… относительно. Как всегда. – Годжо-сенсей просил передать, что хотел бы с вами поговорить, – произнес Идзичи, тщательно избегая ее взгляда, словно физически ощущал ее уязвимость, боялся увидеть в ее глазах отражение собственной беспомощности перед лицом чужой боли. – Он ждет вас в своем кабинете. Внутри Мии что-то болезненно сжалось, словно чья-то невидимая рука сдавила внутренние органы. "Снова? Зачем ему это? После того… допроса?" Воспоминание о недавней встрече с Годжо, когда он словно вывернул ее наизнанку своими проницательными вопросами, заглянул в самые темные уголки ее памяти и догадался о ее видениях будущего, вызвало волну ледяного страха. Неприятное, ледяное предчувствие кольнуло под ложечкой, разливаясь по телу волной мучительного ожидания. – Хорошо, – прошептала она, с трудом отрываясь от своего места. Поднос с нетронутой едой казался непомерно тяжелым, словно к нему прилипли все ее невысказанные страхи и сомнения. По пути к кабинету Годжо Мия шла медленно, словно в густом тумане, погруженная в свои мрачные, липкие мысли. После всего, что произошло между ними… после той мимолетной потери контроля, той пугающей демонстрации силы, и особенно после того, как Годжо так легко проник в ее секреты, его внезапное желание поговорить вызывало лишь острую, сосущую тревогу. "Что он хочет? О чем спросит? Неужели он собирается использовать мои "видения"?" Идзичи постучал в дверь и, получив короткое, равнодушное «Войдите», посторонился, пропуская Мию в обитель хаоса и кажущейся беспечности. Годжо сидел за своим рабочим столом, окруженный привычным лабиринтом из книг, свитков и разбросанных бумаг, и задумчиво постукивал длинными пальцами по крышке своего потрепанного ноутбука. – Мия-чан, – произнес он, поднимая на нее свои бездонные, обманчиво-голубые глаза. В их глубине мелькнуло что-то сложное – мимолетная тень беспокойства, быстро скрытая за привычной искоркой озорства, словно он надевал маску, чтобы скрыть истинные чувства. – Присаживайся. Я тут как раз заварил кое-что… тонизирующее. Надеюсь, тебе придется по вкусу. Аромат трав, странный и незнакомый, витавший в спертом воздухе кабинета, был неожиданно приятным, но не мог рассеять того плотного, колючего напряжения, что сковало каждую клеточку ее тела. Она неуверенно прошла в комнату, чувствуя себя чужой и потерянной в этом царстве беспорядка, и, задумавшись, споткнулась о небольшое, незаметное углубление в полу, словно сама земля пыталась ее поглотить. Сильные, неожиданно проворные руки Годжо молниеносно подхватили ее, не позволив упасть. – Мия-чан, сегодня ты рассеянна как никогда, – с легкой, почти нежной усмешкой заметил он, удерживая ее за плечи крепким, но бережным захватом. – Что-то тебя сильно занимает. Поглощает целиком. От мимолетного прикосновения его прохладных пальцев к ее спине, сквозь тонкую ткань рубашки, по телу Мии пробежала легкая, непроизвольная дрожь, смешанная с замешательством и слабым, едва уловимым теплом. – Простите, Годжо-сенсей, – пробормотала она, чувствуя, как предательская краска стыда медленно заливает ее щеки. – А, пустяки, – беспечно бросил он, словно это было само собой разумеющееся. – Зато какой красивый спасбросок получился, а? Всегда к твоим услугам, когда принцесса в беде. – Он подмигнул, и в его глазах озорно блеснуло. Легким жестом он указал на потертый кожаный диван: – Присаживайся, не стесняйся. Некоторое время они молчали, словно прислушиваясь к напряженной тишине комнаты, к невысказанным словам, повисшим в воздухе. Мия пыталась собрать разбегающиеся мысли в подобие порядка, а Годжо, казалось, терпеливо ждал, изучающе глядя на нее, позволяя ей сделать первый шаг в этом странном диалоге. – Мия-чан, – наконец произнес он, отпивая небольшой глоток чая и внимательно, пронзительно глядя на нее поверх края чашки. – Подумай вот о чем. Что, по-твоему, требует большей силы: столкнуться с болью и страхом, зная, что это неизбежно, или же постоянно пытаться убежать от них, живя в вечном, изматывающем ожидании удара? Вопрос прозвучал неожиданно прямо, словно удар колокола, заставив Мию вздрогнуть и внутренне съежиться. "Он что-то знает о моем страхе перед будущим? О том, что я видела?" – Зависит от того, насколько долго длится это… ожидание, – тихо ответила она, стараясь подобрать нейтральные слова, скрыть ту бурю эмоций, что бушевала внутри. – Иногда страх становится единственной, осязаемой реальностью. – Верно, – медленно кивнул Годжо, его взгляд стал серьезнее, лишившись привычной игривости. – Эмоциональная война может быть самой изматывающей. Она высасывает все силы, оставляя лишь пустую оболочку. Но в борьбе, даже самой отчаянной, всегда есть крошечный шанс на освобождение, пусть и через боль. А в бегстве – лишь постоянное, гнетущее напряжение, вечное замирание в ожидании неизбежного. Он сделал паузу, словно взвешивая каждое следующее слово, подбирая ключи к ее замкнутому сердцу. – Есть одно дело, Мия-чан. В Канагаве произошло нечто… странное. Появились следы… необычных обстоятельств, скажем так. Внутри Мии все похолодело, словно могильный камень опустился ей на грудь. Канагава… Само это название отозвалось в памяти не просто болезненным уколом, а ледяной хваткой, парализующей волю. Перед глазами на мгновение вспыхнуло размытое видение – изуродованное тело старшеклассника, чье лицо она так и не смогла разглядеть. Дзюнпей… Нет, только не снова. – Что там случилось? – прошептала она, и голос дрогнул, несмотря на все попытки сохранить внешнее спокойствие. Внутри боролись два противоречивых желания: бежать как можно дальше от этого ужасного предчувствия и в то же время отчаянно попытаться предотвратить надвигающуюся беду. – Похоже, там замешано проклятие, способное манипулировать эмоциями, – пояснил Годжо, внимательно, изучающе наблюдая за малейшим изменением в ее лице, словно пытаясь прочитать невысказанную тревогу, затаившуюся в глубине ее глаз. – Нанами Кэнто будет вести расследование, но ситуация… деликатная. И, возможно, твое… особое восприятие может оказаться полезным. Мия невольно поежилась, словно почувствовала ледяное дыхание этого проклятия. Манипуляция эмоциями… Она слишком хорошо знала, к чему это может привести, видела это собственными глазами. Махито… Дзюнпей… Итадори… Но если есть хоть малейший шанс… если она действительно может помочь… сможет ли она потом жить с мыслью, что ничего не сделала, поддавшись своему страху? – Каким образом я могу помочь? – спросила она, стараясь придать голосу твердость, хотя внутри все еще бушевала буря. – Будь готова к завтрашнему утру, Мия-чан, – произнес Годжо, его взгляд оставался пронзительным, словно он видел ее насквозь, видел ее страх, ее колебания и, возможно, едва заметную искру решимости. – Нанами и Юджи будут ждать тебя неподалеку от клиники Сёко. Не опаздывай. Я тоже буду там. Он подмигнул, и Мия почувствовала не только ледяной холодок по спине, но и странное, зарождающееся чувство… надежды? Или, скорее, смирения с неизбежным. Годжо что-то знал, что-то чувствовал. Его поведение казалось не просто выжидательным, а скорее направляющим, словно он подталкивал ее к какому-то важному решению. Завтра… начнется. И ей придется встретить его лицом к лицу, несмотря на весь свой страх.