Осколки чужого неба

Бессонная ночь терзала Мию, словно старые раны, вновь открывшиеся в памяти. Кадры из той самой арки с Дзюнпеем безжалостно сменяли друг друга перед внутренним взором. Она помнила его глаза – полные затравленной тоски, отражавшие бесконечное одиночество подростка, ставшего легкой добычей для школьных мучителей. Сердце болезненно сжималось при воспоминании о его робкой надежде, вспыхнувшей при встрече с Юдзи – той хрупкой ниточке, за которую он отчаянно пытался ухватиться, мечтая о простом человеческом тепле. "Я буду присутствовать на расследовании с Дзюнпеем," – эта мысль пульсировала навязчиво, как предостережение. "Я знаю, что произойдет. Видела, как циничный Махито, словно искусный кукловод, дергал за ниточки его обид и отчаяния, вкладывая в израненную душу иллюзию силы и принадлежности. Боже, как же это было мерзко..." Вмешаться... это казалось таким логичным шагом, лежащим вне сферы влияния всемогущего Сукуны. Его безразличие к этой жалкой пешке и его прихвостням – канон, впечатавшийся в память. Но спасение Дзюнпея не было простым уравнением. В памяти всплывал образ его матери, ее беззащитность и ужас в последние минуты жизни. "Эта трагедия... она словно заноза сидит в моем сознании." "Но какой ценой я его спасу? Например, в аниме 'Стального алхимика' за любую попытку изменить судьбу требовался равноценный обмен. Что, если мое вмешательство нарушит хрупкий баланс этого мира, породив еще большую трагедию?" Тяжелый вздох сорвался с ее губ, полный горечи и бессилия. «А если все-таки это все равно выбесит Сукуну? Он совершенно непредсказуем». "Антидепрессанты..." – эта мысль промелькнула как спасительный круг. После того ледяного ужаса, когда чужая, хищная воля на миг завладела телом Юдзи и коснулась ее с такой развязной фамильярностью, от которой по коже бежали мурашки, только таблетки помогли унять дрожь и притупить тошнотворное чувство осквернения. Не он, твердила она себе, словно мантру. Не Юдзи. Но как теперь смотреть ему в глаза? Как вести себя, зная, что в его собственном теле дремлет эта чудовищная сила, способная на такое? Мысль об Итадори болезненным уколом отозвалась в сердце. "Нужно восстановить с ним связь. Но как?" Эта ситуация казалась такой... противоестественной, словно ребенок, рожденный вне брака – нежеланный, но не виноватый в своем появлении на свет. Аналогия казалась странной, даже кощунственной, но упрямо отказывалась покидать сознание, пытаясь хоть как-то примирить разум с этой абсурдной реальностью. Он не виноват, но бремя этого "соседства" легло тяжелой тенью и на их отношения. Зато перспектива встречи с Нанами Кэнто отозвалась не просто теплым чувством защищенности, но и тихим, едва уловимым волнением. "Высокий, умный и, как мне кажется, глубоко добрый человек," – мысленно отметила Мия, чувствуя легкий румянец. "Рядом с ним действительно ощущаешь себя за каменной стеной... и не только в переносном смысле." В глубине души она признавала, что его сдержанная сила и интеллигентность вызывали в ней не только уважение. "Эх, ладно... в любом случае, я не совсем одна, не будем строить иллюзий," – промелькнуло в голове, и эта мысль была уже окрашена не только облегчением, но и смутной надеждой на его присутствие рядом. Новая волна вопросов поднялась в сознании. Мия раздражённо схватилась за переносицу. «Столкнуться с болью и страхом… или вечное ожидание удара…». Слова Годжо эхом отдавались в голове, складываясь в странный, тревожный пазл. Еще тогда, в коридоре тюрьмы, что-то кольнуло ее, заставив усомниться в его внезапном отсутствии. "И теперь этот его вопрос… о столкновении с неизбежным… Неужели он намекает, что знает о ее страхе перед будущим, о ее видениях? И поэтому… поэтому он хочет, чтобы она участвовала в расследовании в Канагаве? Чтобы она столкнулась с тем, что ее так пугает?" Эта мысль заставила ее поежиться. В действиях Годжо всегда чувствовалась скрытая логика, даже если на поверхности царил хаос. И сейчас, несмотря на раздражение от его загадочности, Мия почувствовала, как внутри зарождается холодное, тревожное понимание. На удивление, доверия к Годжо Сатору она не испытывала. "Его показная небрежность, эта слегка неуместная легкость в поведении Сильнейшего... настораживает. Хотя, возможно, именно эта запредельная самоуверенность и доказывает его мощь. Ах, голова сейчас просто лопнет, если я сейчас не засну, буду клевать носом полдня! Все... я усиленно сплю!" Зажмурив глаза, она опять их открыла. И еще это... давящее чувство, что ее секрет вот-вот станет известен. "Как же меня напрягает, что все считают, будто я вижу будущее. Что будет, когда это 'будущее' начнет меняться из-за моих действий? Я стану бесполезной... Меня же не закинут в какой-нибудь подвал, где будут пытать проклятиями, выпытывая 'новые' пророчества?" Напряжение дня дало о себе знать. Она ворочалась еще с десяток минут, прежде чем беспокойный сон наконец сморил ее.

***

Годжо ждал ее в коридоре, ведущем к медицинскому крылу, где отчетливо чувствовался резковатый, но уже привычный Мии запах антисептиков – незыблемая вотчина Сёко Иэйри. Дверь в один из кабинетов была приоткрыта, и оттуда доносилось тихое шуршание бумаг. Его обычная, ослепительная улыбка сегодня казалась натянутой, скрывающей что-то за маской беззаботности, даже с хищным огоньком в глубине бездонных голубых глаз. Заметив Мию, из кабинета вышла Сёко. В ее обычно безмятежном взгляде читалось легкое любопытство, но ни тени удивления. – Ну что, Мия-чан, добро пожаловать в наш маленький театр абсурда под названием "воскрешение Итадори". – В его голосе звучала легкая ирония, а в глазах мелькнул знакомый озорной блеск. – Как видишь, представление идет полным ходом, и ты теперь в числе избранных зрителей, посвященных в главную интригу. – Он сделал театральный жест рукой в сторону закрытой двери кабинета. – Для всех остальных, включая наших наивных первокурсников, наш герой пока что "отправился на небеса". Пусть наслаждаются иллюзией. А мы с тобой, вечно невозмутимая Сёко и упрямый Яга, будем хранителями этой маленькой "святой лжи". Бюрократия, знаешь ли, не терпит воскресших из мертвых. – Готова, не готова… какая разница, все уже решено, – лениво протянула Сёко, бросив мимолетный взгляд на Мию, в котором читалось что-то вроде: "Ну, ты же понимаешь". Затем она кивнула на дверь кабинета. – Он внутри. Только не сильно его там разнеси своими эмоциями, мне еще убирать. Годжо распахнул дверь в небольшой, стерильно чистый процедурный кабинет, где царил больничный минимализм. На кушетке, отвернувшись к окну, сидела закутанная в больничную одежду фигура. Когда она медленно обернулась, Мия невольно ахнула, и воздух застрял в горле. Юджи. Бледный, словно полотно, с глубокими тенями под глазами, выдававшими пережитый ужас, но живой, с той же непокорной мальчишеской взъерошенностью темных волос. Увидев его таким реально живым и невредимым, Мия замерла на пороге, словно споткнувшись о невидимую преграду. Её разум отказывался верить глазам, опасаясь, что это очередная жестокая игра воспаленного воображения. Дыхание перехватило. Но нет. Он здесь. Точно таким, каким она помнила его с экрана аниме, но в тысячу раз более хрупким и уязвимым в своей физической реальности. – Юджи… – прошептала она одними губами, и ноги, словно помимо её воли, понесли её вперед, заплетающиеся и неуверенные. Слезы хлынули с новой, болезненной силой, обжигая щеки, когда она почти рухнула перед ним на колени, судорожно вцепившись в край его больничной рубашки, словно утопающий хватается за спасительную доску. Она не осмелилась коснуться его руки, подсознательно отпрянув от воспоминания о чужой, скверной воле, что однажды завладела этим телом. – Прости! Прости меня, Юджи! Пожалуйста… прости! – её голос срывался на всхлипы, тело била мелкая дрожь. – Это все я… я виновата! Я знала… я знала, что там будет… плохо… У меня были эти… – она лихорадочно пыталась подобрать слова, чтобы её ложь звучала правдоподобно, вплетая её в ту историю о "видениях", которую она рассказала Годжо, одновременно помня о ледяной угрозе Сукуны. – У меня были такие ясные… "картинки" в голове… словно это уже случилось. И мысли – такие навязчивые, что это не просто так… Я должна была сказать! Я должна была всех предупредить! Но я так испугалась… так боялась, что сделаю только хуже… или что мне никто не поверит… и сочтут сумасшедшей… И из-за меня… из-за моей трусости… ты… ты… Её вина была настоящей, грызущей изнутри. Она знала канон. Знала, что Юджи должен был "умереть" в той миссии. И её парализующий страх перед нарушением хода событий, перед эффектом бабочки, не позволил ей сделать ничего, чтобы предотвратить эту боль для него и для остальных. Теперь она была вынуждена лгать, разыгрывая роль провидицы, чтобы объяснить своё знание, одновременно балансируя на лезвие ножа, опасаясь непредсказуемой реакции Сукуны, если её "пророчества" вдруг пойдут вразрез с его тёмными планами. Юджи, с легкой тревогой наблюдая за бурной реакцией Мии, чья внутренняя хрупкость чувствовалась даже сквозь ее обычную сдержанность, растерянно переводил взгляд то на неё, то на Годжо, который наблюдал за этой сценой с непроницаемым выражением лица, лишь едва заметное подрагивание уголков его губ выдавало скрытую, почти садистскую усмешку. Он видел, как сильно она переживает, и это вызвало в нем сочувствие. – Мия-чан… ты чего это? Ну-ка, успокойся, – он осторожно высвободил край своей рубашки из её судорожно сжатых пальцев и, помедлив, мягко коснулся её плеча, стараясь не делать резких движений, помня о её недавнем испуге. – Встань, пожалуйста. Не нужно тут на коленях. Ты ни в чем не виновата. Слышишь меня? Совершенно ни в чем. – Но если бы я рассказала Годжо-сенсею о том, что «видела»… – она подняла на него заплаканное, искаженное горем лицо, в котором читалась искренняя мука. – О тех "картинках" и "мыслях"… В этот момент, увидев его живые, полные недоумения глаза, ту искреннюю заботу, несмотря на пережитую им боль, все её параноидальные страхи о невозможности общаться с ним как прежде рассеялись, словно дым. Она почувствовала внезапный прилив нежности и облегчения. – Эй, эй, – Юджи мягко, но настойчиво потянул её вверх, помогая сесть рядом на кушетку. Он даже немного подвинулся, словно инстинктивно создавая для неё безопасное пространство рядом с собой. – Даже если бы ты сказала, кто знает, что бы это изменило? Сукуна… он такая зараза, он делает, что ему вздумается. Это моя битва, Мия-чан. Моя ответственность за то, что я не смог его удержать тогда. Главное, что ты цела. И что я… ну, тоже вроде как оклемался, благодаря Сёко-сан. – Он невесело усмехнулся, коснувшись своей груди, где под больничной рубашкой скрывался уже заживший, но все еще болезненно памятный шрам. – Годжо-сенсей сказал, ты теперь тоже вроде как… с нами? В смысле, будешь помогать? – Вроде того, – Годжо материализовался рядом, как всегда бесшумно, словно тень. – И поскольку ты, Юджи, теперь официально «призрак, о котором никто не должен знать», твои тренировки и задания тоже будут… не совсем обычными. И для этой цели я пригласил настоящего специалиста – сурового, но справедливого. Пойдемте, познакомлю. Будет весело! Ну, по крайней мере, мне. Знакомство с Нанами Кэнто состоялось в одном из пустующих кабинетов Техникума, больше напоминавшем безликую переговорную для важных, но неизменно скучных совещаний. Высокий, с безупречной осанкой и одетый в строгий европейский костюм, Нанами казался здесь инородным телом среди царящего вокруг хаоса магической энергии. Светлые волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб, а глаза скрыты за необычными очками без дужек, что придавало его лицу еще большую строгость и непроницаемость, словно он был бухгалтером, случайно попавшим на собрание якудза. – Нанамин! Мой дорогой кохай! Рад, что ты смог выкроить драгоценное время в своем сверхплотном графике борьбы с мировой несправедливостью, бюрократией и хроническими переработками! – Годжо с чрезмерным, почти издевательским энтузиазмом хлопнул его по плечу, едва не сбив с ног. Нанами Кэнто едва заметно поморщился, словно почувствовал прикосновение чего-то липкого, и сбросил его руку с той же отстраненной вежливостью, с какой отмахиваются от назойливой мухи. – Годжо-сан. Я уже неоднократно просил вас воздержаться от этого фамильярного обращения. И я ценю ваше… уникальное чувство юмора ровно настолько, насколько оно не мешает выполнению моих рабочих обязанностей. Давайте перейдем к делу. Вы сказали, что это касается сосуда Сукуны и… еще одного особого случая, требующего… деликатного подхода. – Его взгляд, холодный и анализирующий, скользнул по Юджи, задержался на нем на мгновение дольше, чем на обычном студенте – в нем читалась профессиональная настороженность и желание составить собственное мнение об этой аномалии. Затем его взгляд, словно сканер, переместился на Мию. Мия почувствовала себя препарированной бабочкой под пристальным взглядом энтомолога. Взгляд Нанами был не оценивающим, как у Годжо, и не любопытным, как у студентов. Он был… изучающим, словно он пытался прочитать невидимые строки её души, и она не была уверена, что ей это нравится. – Итадори Юджи, – представился Юджи, немного напряженно, но стараясь держаться уверенно, и протянул руку в знак приветствия. Нанами неторопливо, сдержанно пожал её. – Нанами Кэнто. Маг первого ранга. Наслышан о вас, Итадори-кун. – В его голосе не было ни тени эмоций, лишь сухая констатация факта, словно он зачитывал пункт из должностной инструкции. – А это Мия Симмонс, – Годжо легонько, почти фамильярно подтолкнул Мию вперед. – Представительница прекрасной половины человечества. Полное отсутствие проклятой энергии, что само по себе уже тянет на научную сенсацию. И, как мы недавно выяснили, обладает некоторой… – он сделал многозначительную паузу, бросив на Мию красноречивый взгляд, – скажем так, повышенной интуицией. Иногда к ней приходят очень четкие «картинки» возможных событий, или внезапные «мысли», которые оказываются на удивление… пророческими. Будет помогать в расследованиях. В качестве живого детектора аномалий и… возможно, катализатора некоторых интересных и совершенно непредвиденных обстоятельств. Мия внутренне съежилась от того, как Годжо легкомысленно и так конкретно описывал её тщательно выстроенную ложь. «Картинки возможных событий», «внезапные мысли» – это звучало до смешного нелепо для неё самой, но Нанами, казалось, воспринял этот абсурд с той же невозмутимой серьезностью, что и всё остальное в этом безумном мире магов. А внутри всё похолодело от мысли: что, если её "картинки" или "мысли", основанные на знании канона, как-то заденут тёмные интересы Сукуны? Годжо выставляет её как живой "детектор", а Король Проклятий ясно дал понять, что будет с любым "детектором", который посмеет ему помешать. – Понятно, – Нанами снова перевел свой проницательный взгляд на Мию. На этот раз его взгляд задержался чуть дольше, изучая каждую мелочь. Она чувствовала, как он отмечает её болезненную бледность, едва заметную дрожь в руках, которые она инстинктивно пыталась спрятать за спиной, и потухший, испуганный взгляд, выдававший её внутреннее напряжение. Она ожидала чего угодно – снисходительности, открытого раздражения, скептического недоверия. Но он лишь задал вопрос ровным, совершенно лишенным эмоций тоном профессионала: – Мия-сан, вы осведомлены о реальных рисках, связанных с сопровождением магов на заданиях? Годжо-сан имеет неприятную привычку преуменьшать степень опасности ради… как он выражается, «веселья». Мия невольно вздрогнула от такой прямой и нелицеприятной характеристики Годжо, брошенной ему в лицо с ледяным спокойствием. – Я… я стараюсь понимать, – тихо ответила она, чувствуя, как предательская дрожь пробирает её голос. – Не думаю, что это возможно понять, не столкнувшись лично, – так же ровно, без малейшего намека на сочувствие, возразил Нанами. – Но это не моя основная зона ответственности. Моя задача – курировать Итадори-куна в его… специфической ситуации, и по возможности не допустить его повторной, окончательной смерти, что, признаться, является весьма трудоемкой задачей. Ваше присутствие, Мия-сан, – он сделал едва заметную паузу, словно тщательно подбирая слова, – если ваши «прозрения» действительно окажутся полезными для дела, а не станут дополнительной, критической обузой, я приму как данность. Но если вы будете подвергать себя или группу неоправданному риску из-за паники или неверной интерпретации своих «картинок» и «мыслей»… я буду вынужден немедленно настаивать на вашем отстранении от полевой работы. Я ясно выражаюсь? Его слова были холодны и резки, как удар хлыста, но в них не чувствовалось личной неприязни. Скорее, предельная, безжалостная честность и строгий профессионализм человека, привыкшего к суровой реальности их мира. Мия посмотрела ему прямо в глаза, стараясь скрыть внутреннюю дрожь и неуверенность. Её "прозрения" были тщательно сконструированной ложью, но она должна была убедить их в своей полезности, сделать так, чтобы её знание канона выглядело как ценная интуиция, иначе… иначе её действительно сочтут обузой, и тогда её положение станет еще более опасным. И при этом – ни в коем случае не вызвать подозрения у Сукуны. – Вполне ясно, Нанами-сан, – впервые за долгое время её голос прозвучал чуть тверже, чем она сама от себя ожидала, словно бросая вызов собственному страху. – Я постараюсь быть полезной и не быть обузой. Нанами едва заметно кивнул, словно делая какую-то пометку в своем невидимом блокноте наблюдений. В этот момент их взгляды встретились на долю секунды дольше положенного. И Мия внезапно увидела в его глазах за стеклами строгих очков не только усталость и профессиональную отстраненность, но и какую-то глубинную, застарелую печаль, почти физическое понимание той грязи, боли и ужаса, с которыми ему приходилось сталкиваться каждый день. И в этом мимолетном контакте ей почудилось не снисхождение или жалость к её страху, а скорее… молчаливое, суровое признание того, что она тоже теперь, волей или неволей, стала частью этого мрачного, жестокого мира. Это было странное, почти болезненное чувство общности, возникшее на долю секунды. Искра тяжелого, взрослого понимания, промелькнувшая между двумя людьми, стоящими на краю пропасти, каждый на своем. Он не пытался её подбодрить или напугать. Он просто констатировал сухие, безжалостные факты. И это почему-то вызывало больше доверия, чем все беспечные улыбки Годжо. – Итак, Нанамин, первое увлекательное задание для нашей новоиспеченной супер-команды! – Годжо прервал затянувшуюся, почти осязаемую паузу, с довольным видом протягивая Нанами тонкую папку с документами, словно вручал ему билеты в цирк. – Кинотеатр в Роппонги. Три трупа. Весьма… живописные, судя по предварительным данным Идзичи. Развлекайтесь от души! Нанами взял папку, даже не удостоив Годжо взглядом. – Я нахожу слово «развлекайтесь» совершенно неуместным в контексте нашей работы. Идемте. Машина ждет внизу. Идзичи-сан уже на месте и, полагаю, на грани нервного срыва от ожидания и увиденного. Он развернулся и направился к выходу, не оборачиваясь, словно уходил решать очередную рутинную проблему, коей, по сути, и являлись для него изуродованные трупы. Юджи сглотнул и посмотрел на Мию, потом на Годжо, в глазах которого плясали озорные искорки. – Ну, удачи вам, птенчики! – весело махнул им рукой Годжо. – Нанамин – лучший, хоть и зануда! Он вас многому научит! Особенно тому, как правильно ненавидеть сверхурочные! Дорога до кинотеатра в Роппонги прошла в напряженном молчании. Юджи несколько раз пытался завязать разговор с Нанами, неуклюже расспрашивая о его технике "Сокрушительной клятвы" или о том, с какими проклятиями им, возможно, предстоит столкнуться, но тот отвечал односложно, обрывисто, не вдаваясь в детали, или просто игнорировал его попытки наладить хоть какой-то контакт. Мия сидела у окна черной иномарки, глядя на мелькающие огни просыпающегося Токио, и чувствовала, как внутри всё сжимается от липкого, парализующего дурного предчувствия. Каждое новое задание, каждая вылазка за пределы безопасных стен Техникума были шагом в пугающую неизвестность, и эта неизвестность, как она слишком хорошо знала из канона, пахла кровью, отчаянием и смертью. Она судорожно пыталась восстановить в памяти детали арки с Махито и кинотеатром – было ли там что-то конкретное, что она могла бы использовать, чтобы "предсказать" или "почувствовать" в виде одной из своих навязчивых "картинок", не вызвав при этом ни малейших подозрений у подозрительного Нанами и, что многократно страшнее, у непредсказуемого Сукуны? Кинотеатр, многозальный и современный, встретил их обычной вечерней суетой у касс, навязчивым запахом химического попкорна, смешанным с едва уловимым, но отчетливо тошнотворным для Мии привкусом чего-то еще… чего-то фундаментально неправильного, зловещего. Идзичи, бледный как смерть и покрытый испариной, уже ждал их у служебного входа, ведущего в один из затемненных залов, оцепленный жёлто-чёрной лентой токийской полиции. – Нанами-сан, Итадори-кун, Мия-сан, – он нервно кивнул, его руки предательски дрожали, когда он протягивал Нанами одноразовые бахилы и перчатки, словно предлагал священные реликвии. – Они там… внутри. Это… это ужасно. Я никогда… никогда раньше не видел ничего подобного. Полиция совершенно ничего не понимает, они просто оцепили территорию и ждут ваших указаний. Зал был погружен в зловещий полумрак, лишь тусклый свет аварийных выходов слабо освещал ряды пустых кресел. На огромном экране застыл яркий, кричащий кадр из голливудского боевика, словно издевательски контрастируя с реальностью. Но всё внимание невольно приковывали три неподвижные фигуры, неестественно скрючившиеся в центральных креслах. Их головы… Мия судорожно вздохнула и отшатнулась, инстинктивно прикрыв дрожащей рукой рот, чувствуя, как острый спазм болезненно сжимает желудок. Даже зная из аниме, какой ужас её ждёт, видеть это воочию оказалось невыносимо. Ужас был реальным, осязаемым, проникающим под кожу ледяными иглами. – Успокойтесь, Мия-сан, – голос Нанами прозвучал рядом, на удивление ровно, без тени брезгливости или шока. Он даже не взглянул на неё, его внимание было полностью сосредоточено на изуродованных телах, его взгляд профессионально и методично скользил по деталям, словно сканируя поле боя после взрыва. – Дышите глубже. Медленно. Паника – худший советчик и значительно снижает эффективность наблюдения. Итадори-кун, ваши ощущения? Что вы можете сказать? Юджи, хоть и был явно потрясен увиденным до глубины души, до самой чёрной бездны своего юного сердца, сжал побелевшие кулаки. Его лицо стало мертвенно бледным, но в глазах горел праведный гнев. – Это… это не могли сделать обычные люди. Это точно проклятие. Я чувствую… остатки проклятой энергии. Очень злые, липкие, словно смола. От них прямо тошнит. – Верно, – Нанами начал методично осматривать место преступления, его движения были точными, выверенными и экономными, словно он выполнял сложную хирургическую операцию. Он двигался так, словно видел подобное бесчисленное количество раз. – Техника крайне неприятная, вызывает быструю и совершенно неконтролируемую деформацию формы тела. Исполнитель, вероятно, уже далеко отсюда. Но он оставил свои… художественные следы. Идзичи-сан, опросите весь персонал кинотеатра, тщательно проверьте записи с камер видеонаблюдения за последние несколько часов. Нам нужна любая зацепка, любая деталь, любой, кто вел себя хоть сколько-нибудь подозрительно. Идзичи торопливо закивал и поспешил выполнять указания, явно испытывая облегчение от возможности покинуть этот жуткий зал. Мия стояла, вцепившись побелевшими пальцами в спинку ближайшего кресла, словно пытаясь удержаться на краю пропасти. Тошнота подступала к горлу, перед глазами всё плыло. Она знала, кто совершил это чудовищное деяние. Махито. И это знание лежало на её плечах неподъемным грузом. Как намекнуть об этом Нанами, не выдав своего знания канона и не навлекая на себя непредсказуемый гнев Сукуны, если Махито каким-то образом был связан с его тёмными планами? Ей нужно было облечь это знание в форму одной из её "внезапных мыслей". – Нанами-сан, – она заставила себя заговорить, отчаянно стараясь, чтобы её голос не дрожал, выдавая внутренний ужас. – Мне… мне вдруг пришла в голову мысль… или это как… внезапная вспышка, очень нечеткая картинка… но тот, кто это сделал… он очень молод. Или выглядит молодо. И он… он словно наслаждается этим. Самим процессом… изменения формы. Для него это как… извращенная игра. Или какое-то жуткое, больное искусство. Она произнесла эти слова, основываясь на своих глубоких знаниях о личности и мотивах Махито. Это был отчаянно рискованный шаг, но она чувствовала, что должна попытаться хоть как-то направить их расследование в правильное русло, не вызывая при этом подозрений. Любое неосторожное слово о "знании" могло быть истолковано превратно и привести к катастрофическим последствиям. Нанами на мгновение замер посреди зала, словно пораженный внезапной догадкой, затем медленно повернулся к ней. Его взгляд из-под строгих очков был острым, пронзительным, словно рентгеновский луч, пытающийся проникнуть в самую суть её сознания. – «Молодой»? «Наслаждается изменением формы как извращенным искусством»? – переспросил он, его голос был ровным, но в нем чувствовалась едва уловимая нотка настороженности. – Это весьма специфические «мысли» и «картинки», Мия-сан. На чем они основаны? Что именно вы «увидели»? Мия почувствовала, как предательская краска стыда и страха медленно заливает её лицо. – Я… я не знаю точно. Просто… это было очень сильное внутреннее убеждение, как будто кто-то прошептал мне это прямо на ухо. И образ… очень расплывчатый, как в кошмарном сне… смазанные черты, но ощущение… вот это извращенное творчество, болезненная игра с чужими телами… Я… я не могу объяснить это лучше. Это просто… пришло. Нанами молча смотрел на неё долгих несколько секунд, его непроницаемый взгляд буравил её насквозь. Слишком специфично для простого «ощущения» или случайной мысли, – подумал он, не отрывая взгляда. "Либо её «прозрения» действительно обладают такой поразительной детализацией, либо… она что-то скрывает, что-то очень важное недоговаривает. Но Годжо настаивал, что её информация может оказаться ценной, какой бы странной ни была её форма." – Хорошо, – сказал он наконец, медленно кивнув. – Ваше наблюдение принято к сведению. Оно… необычно. Оставайтесь здесь и постарайтесь не мешать проведению следственных действий. Если появятся еще какие-либо «мысли», «картинки» или ощущения – немедленно сообщите мне. Он отвернулся и вернулся к методичному осмотру места преступления, его движения вновь стали четкими и выверенными. Мия с облегчением выдохнула. Кажется, на этот раз пронесло. Но липкое чувство страха и напряжения никуда не исчезло. Она понимала, что теперь должна быть в десять раз осторожнее, дозируя информацию из своего знания канона так, чтобы это выглядело как интуиция или одно из её загадочных "прозрений", а не как точное знание грядущих событий. Это была опасная игра на выживание. И она только начиналась. Каждое её слово теперь имело двойное дно и потенциальные смертельные последствия.