Осколки чужого неба

Ледяная вода сделала свое дело. Дрожь унялась, сменившись оцепеневшим, злым спокойствием. Паника отступила, оставив после себя лишь выжженное поле, на котором росла холодная, ясная решимость. Мия выскочила из ванны, наскоро вытерлась жестким полотенцем и подошла к углу комнаты, где лежало скомканное кимоно. Она посмотрела на него с отвращением, как на сброшенную змеиную кожу. Не прикасаясь к нему, она носком ноги запихнула его под кровать, чтобы больше не видеть. Она открыла шкаф. Ее одежда. Простые джинсы, старая, но любимая серая толстовка. Она быстро оделась. Привычная ткань ощущалась на коже как броня, как возвращение к себе. Она завязала волосы в небрежный хвост, посмотрела на свое бледное лицо в зеркале и кивнула. Хватит рефлексировать. Нужны ответы. Она вышла из комнаты и, не колеблясь, направилась в сторону кабинета Годжо. Она знала, что сейчас не время для встреч, но ей было все равно. Она будет ждать. Час, два, весь день. Она больше не позволит держать себя в неведении. Ей повезло. Когда она подошла к нужной двери, та как раз открылась, и внутрь, устало потирая шею, вошел Годжо Сатору. Не раздумывая ни секунды, Мия шагнула следом за ним, прежде чем дверь успела закрыться. — Годжо-сенсей. Он вздрогнул от неожиданности и обернулся. Увидев ее, он натянул на лицо улыбку, но она не коснулась его глаз. Эта улыбка была такой же фальшивой и неуместной, как цветы на могиле. — А, Мия-чан. Проходи. Я как раз собирался тебя навестить. Он прошел к своему столу, а ей жестом указал на маленький кожаный диванчик у стены. — Присаживайся. Хочешь чего-нибудь? Чай? Кофе? Что-то покрепче? — последнюю фразу он произнес с тенью своей обычной бравады, но получилось натянуто. — Нет, спасибо, — отрезала Мия, оставаясь стоять. Она не хотела комфорта. Она хотела правды. — Я хочу знать, что со мной теперь будет. Годжо запнулся, его рука, тянувшаяся к чайнику, замерла в воздухе. Он медленно опустил ее и тяжело вздохнул, усаживаясь в свое кресло. Впервые она видела его таким… уставшим. — Это… сложный вопрос, Мия, — он потер переносицу. — Ситуация… беспрецедентная. К сожалению, в этом деле я больше не имею решающего голоса. Старейшины взяли его под свой личный контроль. — И что это значит? — ее голос был тверд. — Это значит, что я не могу ответить, что будет дальше. Пока что приказ один: ты находишься здесь, под наблюдением. Для твоей же безопасности. Мия почувствовала, как внутри поднимается волна ледяной ярости. Чушь. — Могут ли они… можете ли вы меня отпустить? Сатору поднял на нее взгляд, и в нем была смесь сочувствия и бессилия. — Отпустить? А куда ты пойдешь, Мия-чан? Этот простой вопрос взорвал ее самообладание. Она резко шагнула вперед, останавливаясь прямо перед его столом. Она смотрела на него сверху вниз, и вся ее боль, все ее отчаяние последних месяцев выплеснулись в ее голосе. — Куда угодно! — она сжала кулаки. — Я не могу здесь находиться, сенсей. Вы не понимаете. Я здесь как чужая. Все… все смотрят на меня, будто я прокаженная. После всего, что было… — она запнулась, — …там… я не могу просто вернуться и делать вид, что все в порядке! Я хочу уйти. Я хочу просто жить. Без магов, без проклятий. Я хочу свободы! «Вечно мне хочется свободы», — с горечью пронеслось в ее голове. Сначала от него. Теперь от них. Вечный, безнадежный побег. Годжо долго молчал, глядя на нее. Он видел ее решимость, ее искреннюю боль. Он тяжело выдохнул, откидываясь на спинку кресла. Это был вздох человека, на чьих плечах лежит непосильный груз. — Я понимаю твое желание, Мия. Правда. Но то, о чем ты просишь… это самоубийство. Ты не выживешь одна — тихо и серьезно сказал он, и в его голосе не было ни капли привычной бравады. — Я жила в его логове. Ничего не может быть страшнее, — возразила она, ее голос дрогнул. — Может, — Годжо подался вперед, опираясь локтями о стол. Его лицо, лишенное улыбки, казалось старше и суровее. — Может. Потому что ты не понимаешь, как сильно изменилась ситуация, пока ты была… там. Мир, в который ты хочешь вернуться, больше не тот, что ты помнишь. Угроза стала… абсолютной. Он смотрел на нее в упор, и она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он пытался что-то ей объяснить, что-то, что было важнее ее личных желаний. — Ты просишь свободы, потому что считаешь, что главная опасность миновала. Ты думаешь, мы его поймали, и теперь все будет хорошо. Это не так. То, что мы захватили в том зале — лишь оболочка, временное пристанище. Он сделал паузу, подбирая слова. — Чтобы ты поняла, почему не можешь просто уйти, я должен знать, на чем для тебя остановилось время. Скажи мне, Мия… что последнее ты знаешь о состоянии Итадори Юджи? Вопрос был неожиданным. Он сбил ее с толку, заставив переключиться с собственной боли на воспоминания о другом человеке. — Я… я не знаю, — растерянно пробормотала она. Годжо на мгновение опустил взгляд, глядя на свои сцепленные в замок пальцы. Когда он снова поднял глаза, в них была бездонная, холодная пустота. — Итадори Юджи был уникальным сосудом, способным сдерживать Сукуну. Его миссией было собрать все части монстра в себе, чтобы мы могли уничтожить их разом, — он говорил ровным, почти безжизненным тоном, как будто зачитывал отчет. — И он выполнил свою миссию до конца. Мия смотрела на него, не понимая, к чему он клонит. — Сукуна собрал все двадцать пальцев, Мия. Было проведен тест, сомнений нет. Сердце ухнуло в пропасть. Двадцать. Все. — А когда клетка полностью заполнена, и зверь внутри обретает свою истинную силу… — Годжо сделал едва заметную, мучительную паузу, — …клетка больше не нужна. Он не сказал «Юджи мертв». Он сказал нечто гораздо худшее. Он сказал, что Юджи, его жизнь, его жертва — были лишь функцией. Контейнером. Который выполнил свое предназначение и стал бесполезен. И эта холодная, деловая формулировка была страшнее любого прямого заявления о смерти. Она раскрывала всю суть того мира, в который она так отчаянно хотела вернуться. «Клетка больше не нужна». Эта холодная, безжалостная фраза ударила сильнее любого оружия. Юджи. Улыбчивый, добрый, нелепый Юджи, который разделил с ней свой обед в первый день, который пытался ее подбодрить, который нес в себе чудовище, чтобы спасти других… он просто «больше не нужен». Мия сделала непроизвольный шаг назад, потом еще один, пока ее ноги не уперлись в диван. Она без сил рухнула на него, ее тело перестало ее слушаться. Комната поплыла перед глазами. К горлу подкатила волна ледяной, горькой тошноты. Ее разум, работавший до этого в режиме выживания, теперь лихорадочно, отчаянно сопоставлял факты. Он прокручивал время назад. Двадцать пальцев. Значит, он обрел полную силу. А это значит… Тот день, когда она вернулась в свое человеческое обличие. Та ночь, когда он прижал ее к себе. Его дыхание на ее шее. Его поцелуи. Его тихий шепот. Та ночь, которую она пыталась выжечь из своей памяти ледяной водой, та ночь, воспоминания о которой вызывали в ней смесь ужаса и предательского трепета… Тошнота подступила к самому горлу. «То есть… все это время… — мысль была настолько чудовищной, что расколола ее сознание. — Все это время, пока он был со мной… пока я спала с ним… Юджи уже был мертв?» Она делила ложе с монстром, который только что поглотил душу единственного человека, бывшего к ней по-настоящему добрым. Из ее глаз хлынули слезы. Это были не тихие слезы жалости к себе. Это были горячие, обжигающие слезы стыда, вины и невыносимого, запоздалого горя. Она плакала по Юджи, которого не смогла спасти. Она плакала по себе, по той девушке, которая оказалась настолько слаба, что позволила этому случиться, что позволила себе чувствовать что-то, кроме ненависти, к его убийце. — Мия-чан, подожди, это еще не все… — начал было Годжо, видя ее состояние, но было уже поздно. Словно ошпаренная, Мия вскочила с дивана. Ей нужно было бежать. Бежать от этого голоса, от этой правды, от самой себя. Она выскочила из кабинета, не оглядываясь. — Мия! Она не слышала его крика. Она неслась по коридору, расталкивая ошарашенных студентов, застигнутых врасплох ее внезапным, отчаянным бегом. Мир превратился в смазанное, неразборчивое пятно. Единственное, что имело значение, — это ее комната. Единственное место, где она могла спрятаться. Она влетела внутрь, захлопнув за собой дверь и рухнув на пол спиной к ней. И здесь, в тишине и одиночестве, ее наконец накрыло. Плотина, которую она так долго и отчаянно строила внутри себя, рухнула. Мия зарыдала. Она плакала так, как никогда в жизни. Это были громкие, удушливые, отчаянные рыдания, сотрясавшие все ее тело. Она сжалась в комок на полу, обхватив себя руками, и плакала по доброму мальчику с глупой улыбкой. По миру, который так жестоко его использовал. И по себе, потому что она знала, что уже никогда, никогда не сможет простить ни его, ни себя. Слезы высохли, оставив на щеках соленые дорожки. Рыдания перешли в тихое, судорожное всхлипывание, а затем и вовсе стихли, сменившись полным, звенящим опустошением. Мия просидела так, сжавшись в комок на полу, до самого позднего вечера. Она не слышала, как за окном садилось солнце, не замечала, как сгущаются тени. Она была погружена в свою собственную, персональную тьму, где снова и снова прокручивались слова Годжо: «Клетка больше не нужна». Время шло, и шум в коридорах техникума постепенно затихал. Смех, разговоры, звуки тренировок — все стихло. Наступила глубокая, ночная тишина, нарушаемая лишь редким скрипом половиц и шелестом ветра в деревьях. Именно эта тишина и вывела ее из оцепенения. Она подняла голову. Здесь было слишком много людей. Слишком много взглядов, полных презрения и жалости. Слишком много воспоминаний. Она не могла здесь оставаться. Не сегодня. Ее тело само подсказало ей выход. Единственный способ сбежать, стать невидимой, приглушить невыносимую боль человеческих эмоций. Она закрыла глаза, сосредоточившись на желании стать меньше, проще, незаметнее. Она почувствовала знакомое, искажающее реальность сжатие. Когда она открыла глаза, мир снова стал гигантским. Она была на полу, маленькая лисичка-фенек, окруженная огромными ножками стульев и кровати. И, как и в прошлый раз, в этой форме ей стало легче. Невыносимое горе и чувство вины не исчезли, но они отодвинулись на задний план, словно накрытые толстым слоем ваты. На смену им пришли простые, ясные инстинкты: тишина, безопасность, движение. Она бесшумно подбежала к двери, проскользнула в щель под ней и оказалась в пустом ночном коридоре. Теперь она не боялась. Она была лишь тенью, маленьким зверьком, на которого никто не обратит внимания, даже если и заметит. Кто заподозрит что-то в крошечном феньке, семенящем по своим делам? Она знала, что техникум окружен мощными барьерами, призванными отпугивать проклятия и незваных гостей. Но она также помнила слова Сукуны: в этой форме она становилась «пустотой», слепым пятном для любой магии. Она добежала до главных ворот и, зажмурившись, шагнула вперед. Никакого сопротивления. Никакого разряда энергии. Она прошла сквозь защитное поле так, словно его и не было. Она была на свободе. Не раздумывая, она рванула в сторону темневшего вдалеке леса. Прочь от этого места, полного призраков. Запах леса ударил ей в нос, пьянящий и живой. Запах влажной земли, прелых листьев, сосновой хвои. Он был настоящим. Он был полной противоположностью стерильному, мертвому запаху храма Сукуны. Мия бежала по тропинке, ее лапки бесшумно ступали по мягкой земле. Вокруг кипела ночная жизнь. Где-то в кустах прошуршал еж, над головой бесшумно пролетела сова, в траве стрекотали сверчки. Эти простые, естественные звуки успокаивали ее, заземляли, возвращали к чему-то базовому и понятному. Она выбежала на небольшую поляну и остановилась, подняв голову. Над ней раскинулось бездонное, бархатно-черное небо, усыпанное мириадами холодных, сверкающих звезд. Она смотрела на них, и на мгновение ее душа обрела покой. Но от мыслей не убежишь. Даже в другом теле. Глядя на вечную, непостижимую красоту ночного неба, она невольно вспомнила другие глаза, такие же бездонные и древние. Алые глаза, в которых тоже отражались звезды, но не настоящие, а те, что горели в его собственном мире. И тут же вернулась тошнота. Он стер душу Юджи. Просто стер. Превратил в ничто. А она… она все равно думает о нем. Думает о том, как его пальцы касались ее волос. Как его голос рокотал у самого уха. Как его тело ощущалось рядом с ее… Из ее груди вырвался тихий, жалобный, полный невыразимой тоски скулеж. Это был не человеческий плач и не звериный рык. Это был звук сломленного существа, которое ненавидит себя за свои чувства, но не в силах от них избавиться. Маленькая лисица на поляне, под бесконечным небом, оплакивала и жертву, и своего мучителя, и саму себя, застрявшую между ними навсегда. Вой иссяк, оставив после себя лишь выжженную пустыню в душе и тупую, пульсирующую боль в висках. Она понимает, что идти ей некуда. И бежать смысла нет. Мия не помнила, как она вернулась обратно в свою комнату, как долго пролежала на полу, свернувшись в клубок. Мия обратно приняла человеческую форму и оделась. В комнату стучались несколько раз. Нобара приносила еду, но Мия не открывала дверь, отказываясь от еды. Время потеряло свой смысл. Когда она наконец нашла в себе силы подняться, за окном уже пролетел ещё один день, сгустились глубокие сумерки, и территория техникума снова погрузилась в тишину. Она чувствовала себя пустой. Не было ни гнева, ни страха, ни даже горя в его остром проявлении. Была лишь всепоглощающая, бездонная усталость. Усталость от борьбы, от чувств, от самой жизни. Она добрела до кровати и рухнула на нее. Сон пришел сразу, но это был не сон, а тяжелое, вязкое забытье без сновидений. Она проснулась на следующее утро от настойчивого, но тихого стука в дверь. Солнце уже стояло высоко, его лучи пыльными столбами пробивались в комнату. Мия села на кровати, чувствуя себя разбитой. Каждый мускул в ее теле ныл. — Мия-сан? — донесся из-за двери незнакомый мужской голос. — Вас ожидают. Она молча встала, подошла к двери и открыла ее. На пороге стоял незнакомый молодой маг в стандартной форме, его лицо было абсолютно непроницаемым. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд был устремлен куда-то ей за плечо. — Старейшины требуют вашего присутствия, — произнес он ровным, официальным тоном. — Немедленно. Не было ни «пожалуйста», ни «когда будете готовы». Был приказ. Мия молча кивнула. Ей не хотелось идти. Ей не хотелось никого видеть. Но она понимала, что выбора у нее нет. — Я умоюсь и приду, — тихо сказала она. — Я подожду здесь и провожу вас, — так же безэмоционально ответил он. Ее статус изменился. Она была уже не жертвой, которую нужно утешать. Она была объектом, который нужно контролировать. Она быстро умылась, глядя в зеркало на свое бледное, опухшее от слез лицо. В ее глазах не было ничего. Пустота. Она переоделась в чистое — снова в джинсы и футболку. В броню из прошлой жизни. Затем вышла из комнаты. Путь по коридорам был пыткой. Ученики, которые попадались им навстречу, при виде ее и ее молчаливого конвоира, замолкали и расступались, провожая ее спину шепотом и любопытными, осуждающими взглядами. Она чувствовала себя преступницей, которую ведут на эшафот. Никто не улыбнулся ей. Никто не кивнул в знак поддержки. Она была чужой. Пятном на репутации этого места. Ее привели не в кабинет директора. Ее провели вглубь здания, в ту его часть, куда студентам вход был воспрещен. Дверь, перед которой они остановились, была простой, безликой, металлической. Конвоир открыл ее и жестом пригласил Мию войти, сам оставаясь снаружи. Дверь за ее спиной закрылась с тихим, финальным щелчком. Помещение было кубом из серого, гладкого бетона, без единого окна или украшения. Потолок излучал ровный, холодный свет, который не отбрасывал теней и делал все цвета блеклыми. В воздухе стоял слабый запах пыли. Это было стерильное, безликое место, созданное для того, чтобы лишить человека любой опоры. Посреди комнаты стоял стальной стол. За ним, в строгих креслах, сидели трое. Двое мужчин и одна женщина, все в годах, их лица были похожи на пергамент, испещренный морщинами. Они были воплощением древней, непреклонной власти. У стены, чуть в стороне, стоял Годжо Сатору. Он был без повязки, но его знаменитые глаза были устремлены в точку на стене, словно он изо всех сил старался не встречаться с Мией взглядом. Его присутствие здесь было не поддержкой. Оно было частью наказания. — Сядьте, — приказала женщина с лицом, похожим на высохшее яблоко. Мия подчинилась, ощущая холод металла сквозь одежду. — Назовите ваше имя, — начал мужчина слева, его голос был ровным и безжизненным. — Мия. — Мия. Симмонс, — констатировал он, глядя на папку перед собой. — Согласно отчету, вы являетесь аномалией. Субъектом, перемещенным из иного, параллельного мира. Вы не обладаете проклятой энергией в ее стандартном понимании. Все верно? Он говорил о ней так, будто читал описание музейного экспоната. Это было не знакомство. Это была инвентаризация. — Да, — тихо подтвердила Мия. — И тем не менее, эта «аномалия» провела несколько месяцев в личном храме Рёмена Сукуны и осталась в живых. Мы хотим понять, почему. Мы ожидаем абсолютной честности. Любая попытка утаить информацию будет расценена как доказательство вашей враждебности к нашему миру. Вам ясны условия? — Да. — Начнем с простого. Опишите его храм. Мия начала свой монотонный рассказ. Она описывала храм, тронный зал из костей, коридоры с неправильной геометрией. Они слушали ее, не перебивая, их лица оставались непроницаемыми. Этот этап длился долго, они заставляли ее вспоминать мельчайшие детали, снова и снова погружая ее в атмосферу того места. — Хорошо, — сказал первый мужчина, когда она закончила. — Теперь о его способностях. Были ли вами замечены какие-либо техники, выходящие за рамки известных нам? — Нет. Он использовал разрезы и огонь. — Он посвящал вас в свои планы? Обсуждал цели своего возрождения? — Нет. Женщина в центре подалась вперед. Ее маленькие, темные глаза впились в Мию. — Странно, — проскрипела она. — Король Проклятий, известнейший своей гордыней и высокомерием, держит при себе человека месяцами и не хвастается своими великими замыслами? Возможно, вы просто не хотите говорить? Или травма повлияла на вашу память? Это был первый удар. Тонкое обвинение во лжи, замаскированное под заботу. — Он не считал нужным со мной чем-то делиться, — твердо ответила Мия. — Или вы были для него не просто слушателем? — подхватила женщина. Ее голос стал едким. — Перейдем к состоянию сосуда, Итадори Юджи. Вы знали, что он мертв? Мия вздрогнула. Она ожидала этого вопроса, но его будничность резанула по живому. — Годжо-сенсей сказал мне. Вчера. — Опишите обстоятельства вашего пребывания в храме Проклятия, — приказал второй мужчина, до этого молчавший. Он говорил отрывисто, по-военному. Мия чувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Это было унизительно. Они выворачивали ее наизнанку. Её внутренности скрутило от стыда и отвращения к себе, которое она испытывала с самого утра. Она посмотрела на Годжо, но тот по-прежнему изучал стену, его челюсть была плотно сжата. Он не поможет. Они итак все знают, но все равно заставляют ее это проговаривать. — Я была пленницей, — выдавила она, голос был сдавленным. Женщина подалась вперед, её взгляд стал еще более пронзительным. — Вы спали с ним? С Проклятием? Мия запнулась. Слова застряли в горле. Стыд обжег её, словно клеймо. Как они вообще могут знать об этом? И с чего они так решили? Ей нечего было сказать. Признаться в этом было невыносимо. — Зачем вам это знать? — прошептала она, пытаясь увести взгляд. Женщина не ответила прямо, лишь отвела взгляд в сторону, словно консультируясь с невидимой сущностью, а затем снова посмотрела на Мию, ее голос стал тише, но не менее жестким. — Есть ли вероятность, что вы беременны? Мия поперхнулась воздухом. Её щеки вспыхнули так, что, казалось, загорелись. Она бросила быстрый, почти панический взгляд на мужчин Старейшин, которые сидели в комнате, и на Сатору, который по-прежнему стоял неподвижно, но она почувствовала его напряжение. Мысль о том, что эти слова произносятся в их присутствии, а сам вопрос… отвратительная, позорная, невозможная мысль. Внутри всё сжалось. Она молча, отрицательно покачала головой, с трудом сдерживая желание закрыть лицо руками. — Понятно, — женщина кивнула. — Значит, вы вступили в интимную связь с Проклятием, и это была ваша плата за жизнь, Мия? Вы предложили ему свое тело, чтобы он вас не убил? — НЕТ! — выкрикнула Мия, вскакивая со стула. — Вы не понимаете! У меня не было выбора! — Сядь! — рявкнул мужчина-маг. — Не смей повышать голос. Мия с ненавистью посмотрела на них и медленно опустилась обратно на стул. Ее руки дрожали от гнева. — Выбор есть всегда, — нравоучительно произнесла женщина. Женщина подалась вперед, её взгляд стал еще более пронзительным, словно она пыталась заглянуть прямо в душу Мии. — Так как вы долго пользовались благосклонностью Сильнейшего, мы не можем допустить, чтобы впредь вы могли жить слишком свободно. Мия услышала еле слышный шёпот откуда-то из глубины зала, от одного из молодых магов, стоящих за Старейшинами: «Бестия». А затем другая, молодая девушка хмыкнула, и в голове Мии словно вспыхнула чужая мысль, острая, как нож: «Настоящая шалава, то крутит Годжо, то Сукуной». Её щёки вспыхнули, сердце заколотилось от злости и унижения. Она не была жертвой. Она была угрозой. Бомбой замедленного действия. Вот кем она была в их глазах. Ее гнев, ее желание бороться — все иссякло. Осталась только звенящая пустота и чувство абсолютной наготы. Она молчала. Она посмотрела на своих коллег, и они согласно кивнули. — Ваше положение крайне… неоднозначно, — подвел итог первый мужчина. — Вы возможно являетесь носителем неизвестной техники, потенциально связанной с Рёменом Сукуна. Вы были в недопустимой близости с ним. Вы представляете собой угрозу высшего уровня. До принятия окончательного решения о вашей судьбе, вы будете находиться в полной изоляции в своей комнате. Любая попытка выйти, с кем-либо связаться или применить какую-либо вашу… способность… будет рассматриваться как акт агрессии против Магического техникума. И будет пресечена с максимальной жестокостью. Надеюсь, на этот раз вы нас поняли. Дверь позади нее открылась. Допрос был окончен. Мия медленно встала и, не глядя ни на кого, пошла к выходу. Она была сломлена. Они не просто допросили ее. Они вывернули ее душу, растоптали ее чувства и повесили на нее ярлык «опасность». Они не оставили ей ничего. Ни единого шанса на возвращение. Ни единой причины доверять им. Они сами, своими руками, вытолкнули ее из своего мира. Она не помнила, как дошла до своей комнаты. Ноги несли ее сами, на автопилоте, пока ее разум был погружен в густой, вязкий туман из унижения и гнева. Дверь за ней закрылась, отрезая ее от остального мира. От мира, который только что вынес ей приговор без суда и следствия. Она не плакала. Слезы высохли еще вчера. Внутри была лишь холодная, звенящая пустота, на дне которой тлели угли ярости. Ярости не на Сукуну. На них. На старейшин с их мертвыми глазами. На магов с их праведным презрением. И больше всего — на Годжо, с его предательским молчанием. Он стоял там. Он все слышал. И он позволил им это сделать. Позволил им растоптать ее, вывернуть наизнанку, заклеймить как угрозу. В этот момент он перестал быть для нее «сильнейшим магом». Он стал просто еще одним тюремщиком, чья клетка была лишь немного просторнее. Мия начала ходить по комнате. Шаг за шагом, от стены к стене, как загнанный зверь. Она больше не была в безопасности. Это место, которое она считала своим убежищем, стало ее тюрьмой. Каждый угол, каждый предмет мебели казался теперь частью декораций в камере для особо опасного преступника. Ее собственная комната стала филиалом того бетонного подвала. Гнев давал ей силы, но он не мог длиться вечно. Он выгорал, оставляя после себя лишь пепел и всепоглощающую, свинцовую усталость. Она рухнула на кровать, лицом в подушку, и ее тело наконец сдалось. Она провалилась в сон, тяжелый, как болотная топь. И во сне он пришел за ней. Это был не сон-воспоминание. Это был хаос. Калейдоскоп из образов, чувств и звуков, которые ее измученный мозг выплескивал без всякого порядка. Вот она снова в тронном зале, маленькая лисичка у него на коленях, а его низкий, рокочущий голос говорит: «…упрямство имеет оттенки…». Она чувствует не страх, а странную, извращенную гордость от того, что он ее заметил, выделил из серой массы. Картинка сменяется. Теперь она в своей комнате в техникуме, но комната залита багровым светом. Она видит Юджи. Он улыбается ей своей широкой, доброй улыбкой, протягивает ей онигири. Но когда она пытается его взять, он рассыпается пеплом у нее в руках, а за его спиной вырастает тень Сукуны, и его алые глаза смеются над ней. Снова смена кадра. Она в той бетонной комнате. Но теперь на стуле для допросов сидит он, Сукуна, закованный в цепи. А она — одна из старейшин. Она должна вынести ему приговор, но не может произнести ни слова. Она смотрит на него, и в его глазах нет гнева, только насмешливое ожидание. Он знает, что она не сможет. И самый яркий, самый невыносимый осколок. Тот, который ее мозг пытался похоронить глубже всего. Та ночь. Она лежит рядом с ним, ее голова на его плече. Комнату наполняет тишина, но это не тишина пустоты. Это тишина завершенности. Она чувствует, как его пальцы медленно, почти задумчиво, перебирают ее волосы. В этом жесте нет и грамма похоти. В нем есть нечто гораздо более глубокое и пугающее. Успокоение. Словно он, существо из чистого хаоса и разрушения, нашел в ее присутствии свою единственную точку покоя. Она помнит, как ее собственное тело ответило на эту нежность, расслабившись и приняв ее, как должное. Мия проснулась от собственного сдавленного стона. Она лежала на кровати, вся в холодном поту. Сердце бешено колотилось. Она села, обхватив голову руками. Не получалось. У нее не получалось его ненавидеть. Разум кричал, что он монстр, убийца, ее мучитель. Он напоминал ей о Юджи, о всех тех, кого он убил, о той боли, что он ей причинил. Но ее подсознание, ее тело, ее душа помнили другое. Помнили его внимание. Его интерес. Его странную, извращенную, но абсолютно сфокусированную на ней заботу. Мир магов видел в ней проблему. Угрозу. Объект. А он… он видел ее. Пусть из-за "Касуми". Он смотрел на нее так, как никто и никогда. Он видел ее страх, ее упрямство, ее волю, и находил это достойным своего внимания. Она встала и подошла к окну, глядя на территорию техникума. На студентов, снующих туда-сюда. Они были так далеко. Они жили в другом мире, с другими правилами, с понятным врагом и ясной целью. А она застряла между мирами. Она больше не принадлежала им. Но и ему она принадлежать не хотела. Она поняла, что ее ненависть к Сукуне не была чистой. Она была мутной, сложной, отравленной этими воспоминаниями, этими чувствами, которые она не могла ни понять, ни принять. Он был ее личным кошмаром, но это был единственный кошмар, в котором она не была одна. Она стояла у окна до тех пор, пока солнце не начало садиться, окрашивая небо в те же багровые тона, что и в его мире. И она осознала с леденящей душу ясностью: она может сбежать из его храма, но она никогда не сможет сбежать из его тени. Она всегда будет принадлежать ему, потому что он был единственным, кто потрудился заглянуть ей в душу, пусть даже и с намерением ее поглотить. И в этой новой, страшной реальности ей предстояло сделать выбор. Не между добром и злом. А между враждебным, чужим миром, который ее отверг, и монстром, который считал ее своей.

***

Прошли дни. Или недели. Мия потеряла счет времени. Ее мир сузился до размеров одной комнаты. Еду ей приносил молчаливый маг, который ставил поднос у двери и тут же уходил, не смея поднять на нее глаз. Она была в изоляции. Не в плену у монстра, а в карантине у спасителей. И это было в тысячу раз хуже. Однажды вечером дверь открылась. На пороге стояли двое магов в церемониальных одеждах. — Время пришло, — сказал один из них. — Следуйте за нами. Мия не стала спрашивать, куда. Она знала. Она чувствовала это в застывшем, наэлектризованном воздухе техникума. Она молча поднялась и пошла за ними. Они вели ее вниз. Глубоко под землю. Привычные деревянные коридоры сменились древней каменной кладкой, воздух стал холодным и влажным, пахнущим вечностью и пылью. Они спустились в огромный, круглый зал. У нее перехватило дыхание. Это было место, созданное не для жизни, а для смерти. Стены уходили вверх, теряясь во мраке. По периметру, на нескольких ярусах, стояли десятки магов в одинаковых темных одеяниях, их лица были скрыты тенями. Они были похожи на безмолвных жрецов. В центре зала находилась круглая платформа из черного, как ночь, камня, вся испещренная сложнейшими письменами и сдерживающими печатями. От нее исходило ощущение чудовищной, сжатой силы. Мию подвели к небольшому возвышению для зрителей, рядом с которым уже стояли старейшины и Годжо Сатору. Ее поставили между двумя стражниками. — Вы должны это видеть, — проскрипела старейшина-женщина, не глядя на нее. — Это конец эпохи. И назидание для всех, кто забывает свое место. Мия поняла. Ее заставили присутствовать. Как наглядное пособие. Как последнее испытание, посмотреть на ее реакцию, преданна ли она Сукуне. Она обвела взглядом застывшие, полные праведной ненависти лица магов. Ни в одном из них не было и тени сочувствия. Тяжелые ворота в дальнем конце зала со скрежетом открылись. И его ввели. Рёмен Сукуна был закован в цепи из особого сплава, подавляющего проклятую энергию. Каждый его шаг сопровождался тяжелым, глухим звоном. Но он не выглядел побежденным. Он шел с высоко поднятой головой, его алые глаза лениво оглядывали собравшихся. На его губах играла презрительная усмешка. Он был королем, идущим сквозь толпу черни. Когда его вывели на центр платформы и начали приковывать к вмонтированным в пол кольцам, его взгляд нашел ее. Он смотрел сквозь десятки метров, сквозь ряды магов, прямо на нее. Это был их последний, безмолвный разговор. Один из старейшин вышел вперед и начал зачитывать приговор. Длинный, монотонный список его преступлений, тянувшийся на тысячи лет. Мия не слушала слова. Она смотрела только на него. А он — на нее. Когда чтение закончилось, старейшина произнес: — За свои преступления против человечества, Рёмен Сукуна приговаривается к полному и окончательному уничтожению души. Да свершится правосудие. Маги вдоль стен одновременно подняли руки. Воздух в зале загудел. Печати на платформе начали светиться тусклым, синим светом. От каждого мага к потолку потянулись тонкие струйки проклятой энергии, собираясь высоко над головой Сукуны в одно целое. Там, под сводом зала, начал формироваться маленький, вибрирующий шар чистого света, который медленно рос, становясь все ярче и ярче. Мия смотрела на это, и ее охватил ледяной ужас. Это была не просто казнь. Это был ритуал аннигиляции. Они не собирались его убивать. Они собирались стереть его из самого мироздания, не оставив даже пылинки его души. Чтобы он никогда не смог возродиться. Никогда. И тут же ее разум пронзила вторая мысль, острая и холодная, как игла. «А что будет со мной потом?» Она посмотрела на лица старейшин. На их непреклонные, жестокие маски. Она вспомнила их вопросы на допросе. Она — аномалия. Угроза. Носитель его порчи. Они ее не отпустят. Никогда. Ее жизнь превратится в бесконечную череду экспериментов в стерильной лаборатории. Ее будут изучать, препарировать ее сознание, пытаться понять природу, почему он сохранил ей жизнь. Ее тело станет ее вечной тюрьмой. Она снова перевела взгляд на него. Его мир тоже был тюрьмой. Но в этой тюрьме она была центром вселенной одного существа. Он был ее мучителем, но он же был и ее зрителем, ее собеседником, ее… всем. Его внимание, пусть и жестокое, было реальным. Мир магов же предлагал ей лишь безразличие и скальпель ученого. Она поняла. С ужасающей, душераздирающей ясностью. Жизнь, которую ей предлагал этот мир, была медленной пыткой. А казнь, которую готовили ему, была быстрым небытием. «Я не хочу жить в мире, где его нет», — пронеслось в ее голове. И это не было романтическим бредом. Это был трезвый, отчаянный вывод. Его существование, каким бы чудовищным оно ни было, придавало ее собственному существованию смысл. Без него она — лишь ошибка, аномалия, которую нужно исправить или уничтожить. Ее выбор был не между жизнью и смертью. А лишь между тем, как умереть: медленно и одиноко в руках «спасителей» или быстро и… вместе с ним. Шар энергии над его головой достиг критической массы. Он сиял, как маленькое солнце, готовое обрушиться вниз. Сукуна в последний раз посмотрел на Мию. И в его глазах было насмешливое, мрачное принятие. И он едва заметно ей кивнул. Прощаясь. Это сломало в ней последнее, что еще держалось. Нет. Она не позволит ему уйти одному. Она рванулась вперед. Стражник, завороженный ритуалом, не успел среагировать. Она оттолкнула его и побежала. Она бежала по холодному камню, не чувствуя ног. Воздух со свистом бил в лицо. Вокруг раздавались удивленные и гневные крики магов. Она видела, как расширились от ужаса глаза Годжо, который понял все слишком поздно. Но ей было все равно. Она смотрела только на него. На его фигуру в центре сияющего круга. Ритуал достиг своего пика. Ослепительный шар чистой энергии над его головой завибрировал, готовый обрушиться вниз и стереть все, что было внизу. Мия влетела в круг печатей. Энергия, исходящая от них, обожгла ее, как мороз, но она не остановилась. Она добежала до него. Не раздумывая ни секунды, она бросилась ему на грудь, обхватив его торс руками так крепко, как только могла. Она уткнулась лицом в его одежду, вдыхая его запах, игнорируя холод и жесткость проклятых цепей. Она прижалась к нему всем своим существом. И в этот самый миг, в шаге от небытия, в ее душе наступила абсолютная, кристальная тишина. Шум в зале, гул энергии, крики магов — все это исчезло. Страх ушел. Боль ушла. Осталось только это — последнее, отчаянное прикосновение. Ощущение его тела, пусть и скованного. И на душе ей вдруг стало невероятно легко. Она сделала свой выбор. Она больше не была одна. Она была дома. Сукуна, который до этого момента наблюдал за ее бегом с ленивой, предвкушающей усмешкой, ожидая увидеть ее слезы и отчаяние у подножия своего эшафота, замер. Он ожидал чего угодно: что она будет умолять магов остановиться, что она будет кричать его имя, что она в ужасе упадет на колени. Но он не ожидал этого. Он не ожидал этого тихого, решительного объятия. Этого полного и безоговорочного принятия общей судьбы. В тот момент, когда ее голова уткнулась ему в грудь, его алые глаза, на мгновение потеряв свое высокомерие, широко раскрылись от неподдельного, чистого удивления. Его план был в том, чтобы сломить ее. Он хотел показать ей всю жестокость мира, от которого он ее «защищал», заставить ее приползти обратно к нему, сломленной и осознавшей, что свободы для нее не существует. Он хотел ее отчаяния, а не ее жертвы. Он хотел ее покорности, а не ее любви, проявленной таким абсолютным, безумным способом. Она должна была выбрать жизнь в его клетке, а не смерть в его объятиях. Она сделала не тот выбор, которого он от нее ждал. Она переиграла его. Ослепительно-белый луч света рухнул вниз. Но вместо всепоглощающей боли и забвения, мир просто… исчез. Белый свет не уничтожил, а растворил все вокруг. Крики магов исказились и затихли. Холодный камень под ногами стал мягким. Ощущение цепей на его теле испарилось. Запах озона сменился знакомым ароматом сандала. Все плыло. Белый свет сменился привычным багровым сумраком. Мия открыла глаза. Она лежала на мягком ковре в своей комнате в храме Сукуны. Голова кружилась, зрение никак не могло сфокусироваться. Она медленно села, оглядываясь. Никакого зала казни. Никаких магов. Никакого Годжо. Ее взгляд с трудом сфокусировался на фигуре напротив. В кресле сидел Сукуна. Он был не в цепях. На нем было его обычное свободное кимоно. Он не был ранен. Он просто сидел и смотрел на нее. На его лице не было ни усмешки, ни гнева, ни торжества. Только глубокое, тяжелое, серьезное выражение, которого она никогда раньше не видела. Он молча изучал ее, словно видел впервые. Словно пытался понять и переварить то, что только что произошло в его собственном, срежиссированном мире. Пытался понять, почему его идеальный план по ее уничтожению обернулся ее безоговорочной капитуляцией, но не перед его силой, а перед чем-то совершенно иным. Он молчал. И она молчала, глядя на него сквозь пелену, пока мир медленно переставал плыть, обретая пугающе четкие очертания. Мир медленно возвращался в фокус. Расплывчатые багровые пятна обретали знакомые очертания резной мебели. Шум в ушах сменялся гулкой тишиной комнаты. Мия сидела на полу, на мягком, ворсистом ковре, и растерянно моргала. Ковер. Не холодный, испещренный печатями камень. Тишина. Не гул смертоносной энергии и крики магов. Она провела рукой по полу, пальцы утонули в мягком ворсе. Она посмотрела на свои руки — они были чисты, без царапин. На ней было то же кимоно, в котором она была до своего «спасения». Ее взгляд метнулся к нему. Сукуна сидел в кресле, недвижим, как изваяние. На нем не было ни цепей, ни ран. Его одежда была в идеальном порядке. Он просто сидел и серьезно, внимательно смотрел на нее. И тут до нее дошло. Не как мысль. А как удар раскаленного железа в самый центр души. Ничего не было. Ни спасения. Ни допроса. Ни ледяного презрения Годжо. Ни отчаянной пробежки по мосту. Ни казни. Ни ее выбора. Вернее, выбор-то был. Но сцена, на которой разыгрывалась эта драма, была фальшивкой. Декорацией, возведенной им одним. Пелена с глаз спала, и на смену растерянности пришла ярость. Белая, обжигающая, всепоглощающая. Она вскочила на ноги, ее тело трясло от адреналина и негодования. — Рёмен — прошипела она, в ее серых глазах возгоралась буря. — Это все ты. ТЫ ВСЕ ЭТО УСТРОИЛ! Он не ответил. Он даже не шелохнулся. Он просто продолжал смотреть на нее, и в его серьезном взгляде не было ни капли раскаяния. — СПЕКТАКЛЬ! — закричала она, и ее голос сорвался. — Ты устроил гребаный спектакль! Маги, казнь, мой страх… мое решение… ВСЕ ЭТО БЫЛО ЛОЖЬЮ?! Ей хотелось что-то крушить, ломать, но она знала, что это бесполезно. Ее гнев был бессилен против его спокойствия. — Зачем?! — она резко остановилась и повернулась к нему, ее глаза горели от слез ярости. — Зачем ты это сделал?! Тебе было мало того, что ты меня похитил, мучил, держал в клетке?! Превратил меня в фенька!! Тебе нужно было еще и в душу залезть, вывернуть ее наизнанку, растоптать?! Она подошла почти вплотную, глядя на него снизу вверх, и впервые в жизни не чувствовала страха. Только ярость. — Я поверила! Я поверила в этот кошмар! Я сделала выбор! Я… я решила умереть вместе с тобой! А ты… ты просто сидел и смотрел?! Наслаждался представлением?! Ее грудь вздымалась от тяжелого, прерывистого дыхания. Она выплеснула все. Всю свою боль, все свое унижение. Теперь она стояла перед ним, опустошенная, тяжело дыша, и ждала. Ждала его реакции. Насмешки. Гнева. Чего угодно. Сукуна молчал. Он просто смотрел на нее, и в его серьезном взгляде было что-то, чего она не могла прочесть. Он не наслаждался ее состоянием. Он изучал его. Он видел ее ярость, ее боль, ее дрожь. И в его взгляде не было торжества победителя. Не было насмешливой ухмылки, которой она ожидала. Сукуна хотел её сломить. Дать ей вдохнуть пьянящий воздух мнимой свободы, а затем вырвать его из лёгких, показав, что её клетка — это весь мир, и он её единственный тюремщик. Он хотел растоптать её волю, втоптать в грязь её обещание бороться. Он ждал слёз, истерики, покорности. Но он не был готов к тому, что он увидел. Он не был готов к тому, что она, эта упрямая девчонка, в решающий миг выберет не побег, а его. Что она шагнёт навстречу иллюзорной смерти не ради свободы, а ради того, чтобы разделить её с ним. И теперь, когда иллюзия развеялась, он смотрел на неё иначе. Не как на пленницу. Не как на игрушку. Он смотрел на женщину, чей дух оказался настолько неистовым, что предпочёл совместную гибель одинокому спасению. Затем он медленно, плавно поднялся с кресла. Несмотря на всю свою ярость, Мия инстинктивно отшатнулась назад, ее спина уперлась в холодную стену. Одно его движение, и первобытный страх перед этим существом снова напомнил о себе. — Не прикасайся ко мне! — выдохнула она, ее голос был осиплым от собственных криков. Он проигнорировал ее слова, но не ее страх. Он не стал двигаться быстро или резко. Он сделал один медленный шаг, сокращая расстояние между ними. Затем еще один. Он остановился прямо перед ней, нависая, как несокрушимая скала. Мия зажмурилась, ожидая грубого захвата. Но вместо этого она почувствовала, как его руки осторожно, почти бережно, ложатся ей на талию. Он не сжал ее. Он не притянул ее к себе силой. Он просто… обнял. Мягко, но настойчиво, заключая ее в кольцо своих рук. Это было не объятие собственника. Это было объятие, призванное остановить ее дрожь, унять ее боль. Он наклонился, и она почувствовала его горячее дыхание у самого уха. Она замерла, ожидая жестоких или насмешливых слов. Но он произнес лишь одно слово. Тихо, почти шепотом, своим низким, бархатным голосом. — Мия — его горячее дыхание коснулось её уха, и шёпот, тихий, как шелест пепла, заставил её замереть. И все. Одно это слово. Ее имя. Дрожь, сотрясавшая ее тело, прекратилась. Мгновенно. Словно он нажал на какой-то невидимый выключатель в ее душе. Он не сказал «Касуми». Он не назвал ее «девчонкой» или «феньком». Он назвал ее имя. Мия. И в этом одном слове, произнесенном его голосом, было все. Признание. Принятие. Ответ на все ее безмолвные вопросы и крики. Он видел ее. Наконец-то он видел именно ее. Не оскверненная. Не игрушка. Не сосуд. Мия. И в этот миг весь мир, который он ей «вернул», рассыпался в прах. Ядовитый шёпот за спиной в коридорах техникума, ледяной, полный разочарования взгляд Сатору, косые взгляды магов, клеймившие её как оскверненную — всё это было ложью. Грандиозный, жестокий спектакль, разыгранный одним актёром. Она увидела правду с обжигающей ясностью. Он намеренно окунул её в одиночество и отчаяние, чтобы её душа, израненная и не видящая иного выхода, сама потянулась к нему. Он хотел не просто её тело. Он хотел её полного, безоговорочного смирения. Он хотел, чтобы единственным спасением в созданном им аду был он сам. Чтобы она перестала бороться. И он добился своего. Хотелось закричать, вырваться, снова показать свое упрямство. Но какой в этом смысл? Если начать думать об этом, анализировать его жестокость, можно сойти с ума. А он всё равно не отпустит. Никогда. Эта мысль больше не пугала, а лишь приносила странное, тёмное успокоение. Он был её константой. Её тюрьмой и её единственной реальностью. Мия медленно выдохнула, расслабляя напряженные мышцы в его руках. Борьба окончена. Он победил. И, к собственному ужасу и смирению, она поняла, что больше и сама не хочет уходить.