Осколки чужого неба

Тишина за ужином была густой и тяжелой, как вода на дне океана. Они сидели друг напротив друга за длинным столом из черного дерева, уставленным изысканными блюдами, которых Мия почти не касалась. Она научилась есть в его присутствии. Это было одно из негласных правил выживания: не проявлять слабость. Она ела молча, сосредоточенно, чувствуя на себе его тяжелый, изучающий взгляд. Он не говорил ни слова. Он просто наблюдал за ней, и это было хуже любых допросов. Он видел, как она держит палочки, как подносит ко рту крошечный кусочек рыбы, как ее плечи напряжены под шелком кимоно. Он видел ее внешнюю покорность, но он также видел и стальной стержень внутри, ее несгибаемое «Я — Мия», которое она провозгласила в их последнем разговоре. И этот стержень интриговал и раздражал его одновременно. Ужин закончился так же, в полной тишине. Слуги-тени бесшумно убрали посуду. Сукуна откинулся на спинку своего массивного стула, похожего на трон, и посмотрел на нее. — Иди сюда, — приказал он. Голос его был спокоен, но не допускал возражений. Мия на мгновение замерла. Ее сердце сделало один тяжелый, глухой удар. Она медленно поднялась и, не поднимая глаз, подошла к нему. Она не стала сопротивляться. Мелкое неповиновение было бессмысленным. Он притянул ее к себе, и ей пришлось сесть к нему на колени, боком. Одной рукой он властно обхватил ее за талию, прижимая к своему боку. Она чувствовала сквозь тонкую ткань его одежды твердые, как камень, мышцы. Другой рукой он неспешно достал длинную, тонкую трубку-кисэру и крошечный кисет с табаком. Он набил трубку, поднес к губам и щелчком пальцев зажег на кончике крошечный огонек. Комнату наполнил горьковато-сладкий, пряный аромат. Он затянулся, выпуская облачко дыма, которое окутало их обоих. Его рука на ее талии оставалась неподвижной, но от нее исходил жар, который проникал сквозь одежду. А затем он наклонился. Он не стал ее целовать. Он просто уткнулся лицом в изгиб ее шеи, вдыхая ее запах, и замер. Мия чувствовала его горячее дыхание на своей коже. Она сидела абсолютно неподвижно, превратившись в изваяние, но внутри нее бушевал пожар. Ее тело, такое предательски живое, реагировало на его близость, на его силу, на его тепло. Она чувствовала, как по венам растекается тягучее, запретное желание, и ненавидела себя за это. Она заставила себя расслабить мышцы, выровнять дыхание, делая вид, что ей абсолютно все равно. Его губы наконец коснулись ее кожи. Медленно, почти лениво, он начал оставлять на ее шее влажные, горячие поцелуи, поднимаясь от ключицы к мочке уха. Он не был груб. Он был исследователем. Он чувствовал, как под его губами учащается ее пульс, несмотря на ее внешнее спокойствие. — Твое тело честнее тебя, — пророкотал он ей на ухо, его голос вибрировал, заставляя ее содрогнуться. — Ты хочешь этого. Хочешь большего. Но твой упрямый разум, твоя жалкая гордость все еще цепляется за иллюзию сопротивления. Мия молчала, сжав зубы. — Ты сказала, что ты — Мия. Что ты будешь ждать своего шанса, — он отстранился и заглянул ей в глаза. В его взгляде была хищная, мрачная задумчивость. — Ты уверена, что знаешь, чего хочешь? Ты уверена, что свобода — это то, что тебе нужно? Он снова затянулся трубкой. — А что, если я дам тебе этот выбор? Не иллюзорный побег, когда Ураимэ тебя остановила. А настоящий. Прямо сейчас. Мия неверяще уставилась на него. Это была очередная игра. Ловушка. — Давай проведем эксперимент, Касуми, — он намеренно использовал это имя, нанося точный удар. — Я отпущу тебя. Посмотрим, кто ты на самом деле, когда на кону будет стоять все. Посмотрим, куда приведет тебя твое «Я — Мия». И в тот момент, когда он это сказал, что-то изменилось. Тишина его храма, абсолютная и нерушимая, была разорвана. Сначала донесся звук. Глухой, далекий удар, от которого содрогнулись стены храма. Мия вздрогнула и инстинктивно вцепилась в его одежду. Сукуна лишь усмехнулся, глядя на ее реакцию. А затем дальняя стена зала треснула. По ней прошла ослепительно-голубая линия, из которой брызнула чистая проклятая энергия. Мия знала эту энергию. Стена взорвалась внутрь с оглушительным грохотом, осыпая зал дождем из каменной крошки. В проломе, на фоне бушующего синего пламени, стояли они. Маги. Десятки магов в форме техникума, их лица были мрачными и решительными. А впереди них, в центре, стоял он. Годжо Сатору. Его глаза за белой повязкой, казалось, прожигали все на своем пути. Он выглядел расслабленным, но от него исходила аура такой мощи, что воздух вокруг трещал. Мия была в абсолютном шоке. Ее разум отказывался верить. Этого не могло быть. Они нашли ее. Они пришли. Первой ее реакцией была волна чистой, незамутненной радости. Спасение! Вот оно! Она сейчас спрыгнет с колен этого монстра, побежит к ним, и все закончится. Но радость длилась лишь мгновение. Потому что следом за ней, из самой глубины души, поднялась ледяная волна паники. Но это была не паника за себя. Она посмотрела на Сукуну. Он не выглядел напуганным. Он выглядел раздосадованным, как король, чью трапезу прервали назойливые слуги. Но он был один. А их было много. И среди них был Годжо. Рука Сукуны на ее талии сжалась крепче. Он не отпускал ее. — Ну вот, Фенёк— прошептал он, и в его голосе слышалась злая насмешка. — Твои спасители. Иди к ним. Ты же этого хотела? Взгляд Годжо переместился с Сукуны на нее. И в этом взгляде не было ни капли радости или облегчения от того, что он нашел пропавшую иномирянку. В нем был холодный, расчетливый гнев и… презрение? Он смотрел на нее так, будто она была не спасенной жертвой, а частью Сукуны. Его трофеем. Его женщиной. И в этот момент Мия поняла. Они пришли не за ней. Они пришли за ним. А она — лишь досадное препятствие на их пути. Или, что хуже, разменная монета. Ее тело пронзила дрожь, но на этот раз не от страха перед Сукуной. А от страха за него. Воздух в зале стал плотным, как ртуть. Он давил на уши, сгущаясь вокруг двух эпицентров силы — спокойного, насмешливого багрянца Сукуны и яростной, всепроникающей лазури Годжо. Десятки магов за спиной Сатору стояли неподвижно, готовые в любой момент сорваться в атаку. Они были как натянутая тетива. — Ну что, Двуликий? — Годжо Сатору сделал шаг вперед, его голос был обманчиво беззаботным, но каждое слово вибрировало силой. — Давненько не виделись. Устроим фейерверк? Или ты решил, что прятаться за юбкой интереснее? Его взгляд скользнул по Мие, все еще сидящей на коленях у Сукуны, и в этом взгляде было столько презрения, что у нее на мгновение перехватило дыхание. Он не видел ее. Он видел лишь аксессуар монстра. Все ждали ответа Сукуны. Яростной усмешки, потока проклятий, мгновенной атаки, которая разнесла бы половину зала. Мия инстинктивно сжалась, готовясь к взрыву, к битве, которая сотрет ее в порошок вместе с этим местом. Но Сукуна не двинулся. Он перевел свой ленивый, насмешливый взгляд с Годжо на Мию. Он смотрел прямо ей в глаза, и в этой алой бездне она увидела не гнев, а мрачное, хищное любопытство. Он будто задавал ей безмолвный вопрос. Будто говорил: «Смотри внимательно, Касуми. Сейчас начнется самое интересное». Затем, к абсолютному изумлению всех присутствующих, он медленно, почти театрально, поднял обе руки ладонями вверх. Это был универсальный жест. Жест сдачи. — Зачем напрягаться? — его голос прозвучал спокойно, в нем слышалась откровенная скука. — Поиграем по вашим правилам. Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Маги замерли в недоумении. Даже Годжо на долю секунды потерял свою фирменную ухмылку. Его скрытые под повязкой глаза, казалось, пытались прожечь Сукуну насквозь, найти подвох, разгадать эту немыслимую тактику. Он не мог поверить. Никто не мог. — Что это значит? — холодно спросил Годжо. — Это значит, что мне надоело, — пожал плечами Сукуна, не отрывая взгляда от Мии. Это было сигналом. Маги, опомнившись от шока, ринулись вперед. Двое из них, самые опытные, начали быстро складывать печати. — Связать его! Техника подавления «Восемь узлов»! Толстые, темные канаты, сотканные из проклятой энергии, выстрелили из их рук и начали обвивать Сукуну. Мия вскрикнула, когда один из канатов прошел в сантиметре от ее лица. Сукуна же не сделал ни единого движения, чтобы увернуться. Он позволил им обвить свои руки, торс, ноги. Он стоял неподвижно, как статуя, с легкой, снисходительной усмешкой на лице, и продолжал смотреть на Мию. Ее мозг отказывался это принимать. Почему? Почему он не дерется? Он мог бы убить половину из них одним движением. Почему он позволяет этому случиться? — Он ослаб! — выкрикнул кто-то из магов. — Он не может сопротивляться! Но Мия видела, что это ложь. В его глазах не было и тени слабости. В них была абсолютная, божественная уверенность. Это была не сдача. Это был спектакль. И она была его единственным зрителем. Один из магов грубо схватил ее за плечо, рывком стаскивая с колен Сукуны. — А эту куда? — бросил он, глядя на Годжо. — Мия-чан идёт с нами, — небрежно ответил тот, не отводя взгляда от плененного Сукуны. — Разберемся позже, что с ней делать. «Что с ней делать». Эти слова ударили Мию, как пощечина. Они не спасали ее. Они просто убирали ее с дороги, как вещь, как предмет мебели. Она посмотрела в лица магов вокруг. В их глазах она видела не сочувствие. Она видела смесь ненависти, презрения и брезгливости. Она была осквернена. Она была «женщиной Сукуны». В их мире для нее больше не было места. Она окончательно поняла: она одна. Абсолютно одна. Между миром, который ее ненавидит, и монстром, который… Сукуна, уже полностью скованный, стоял в окружении магов. Цепи, покрытые сдерживающими талисманами, тяжело обвивали его тело. Он выглядел как пойманный бог из древней легенды. И в этом образе плененного титана было нечто невыносимо трагичное. Он выглядел уязвимым. И этот вид пронзил ее сердце острой, незваной жалостью. Когда его повели к пролому в стене, закованного и «побежденного», он остановился. Он проигнорировал Годжо, проигнорировал всех. Он повернул голову и посмотрел через плечо прямо на Мию. Расстояние между ними было метров десять, но она чувствовала его взгляд так, будто он стоял вплотную. И затем его губы шевельнулись, образуя три беззвучных слова, которые она не услышала, но прочитала, поняла, впитала каждой клеткой своего тела. И это стало моментом, когда мир Мии раскололся надвое. Она застыла на месте, не в силах пошевелиться или даже вздохнуть. Ее тело превратилось в камень. Внутри нее с оглушительным ревом столкнулись две ураганные силы. Одна часть ее, та, что была Мией-девушкой, кричала от восторга и ужаса: «СВОБОДА! Вот она! Беги к Годжо! Это твой единственный шанс! Все закончилось!» Но другая часть, более древняя, более темная, та, что знала тепло его тела и видела тоску в его глазах, выла от боли: «Они забирают его! Они убьют его! Он уязвим, он один, а их так много! Они смотрят на тебя с ненавистью! Твое место не с ними!» Она смотрела, как его мощная фигура, закованная в цепи, медленно удаляется. Вот он, ее мучитель, ее тюремщик, причина всех ее страданий. Вот он, ее защитник, ее единственный собеседник, единственное существо в этом мире, которое смотрело на нее с интересом, а не с презрением. Ее взгляд метнулся к Годжо. Вот он, ее спаситель, сильнейший маг, ее надежда на возвращение домой. Вот он, холодный и безразличный человек, в чьих глазах она видела лишь досаду и презрение к ней, как к оскверненной вещи. Куда ей идти? К кому? Каждый шаг, который маги делали, уводя Сукуну, отдавался в ее сердце глухим, болезненным ударом. Каждое мгновение, пока она стояла на месте, было пыткой. Она должна была сделать выбор. Прямо сейчас. Шаг влево — к свободе, которая казалась теперь враждебной и чужой. Шаг вправо — к монстру, который утверждал, что любит ее. Но ее ноги не двигались. Они будто вросли в камень. Она оказалась в эпицентре своего собственного землетрясения, в точке абсолютного паралича, где два противоположных желания были настолько сильны, что полностью нейтрализовали друг друга. — Я рад, что ты выжила — бросил Годжо, даже не глядя на нее, словно сказал это для галочки, его внимание было приковано к уходящему Сукуне. — Теперь будет легче. Его слова не дошли до ее сознания. Она просто стояла посреди разрушенного зала, одна, и смотрела, как две части ее расколотого мира удаляются в противоположных направлениях. По ее щекам беззвучно катились слезы, но она не знала, о ком или о чем она плачет. О нем? О себе? Или о том, что, обретя долгожданный выбор, она поняла, что не может его сделать? Возвращение в Токийский магический техникум не было похоже на спасение. Это было похоже на пробуждение в чужой жизни. Годжо Сатору доставил ее до ворот, не сказав почти ни слова за всю дорогу. Его обычная легкомысленность исчезла, сменившись отстраненной, почти клинической вежливостью. Он не задавал вопросов. Он не предлагал поддержки. Он просто выполнил свою миссию — доставил «объект» из точки А в точку Б. Мир техникума, который раньше был для нее домом, теперь казался враждебным. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву деревьев, был слишком ярким. Щебет птиц — слишком громким. Смех студентов, доносившийся из тренировочного зала, — неестественным и фальшивым. После давящей, но предсказуемой тишины домена Сукуны, обычная жизнь ощущалась как хаос. Но самым страшным было не это. Самым страшным были взгляды. Когда она шла по коридору к своей комнате, ученики, попадавшиеся ей навстречу, реагировали одинаково. Разговоры обрывались на полуслове. Кто-то отводил глаза, делая вид, что не заметил ее. Другие, смелее, смотрели прямо, и в их взглядах было все что угодно, кроме радости от ее возвращения: любопытство, страх, подозрение. Но хуже всего было презрение. Они смотрели на нее так, будто она была запачкана, осквернена чем-то грязным. Будто она добровольно провела это время с монстром. Она была живым напоминанием о силе Сукуны, и они ненавидели ее за это. Она чувствовала себя призраком, блуждающим по месту, где когда-то жила. У дверей ее комнаты ее ждали двое. Мегуми и Нобара. Увидев их, Мия на мгновение почувствовала укол облегчения. — Ты жива, — констатировала Нобара. В ее голосе не было лишних сантиментов, но в том, как она крепко обняла ее, читалась неподдельная тревога. — Выглядишь паршиво. Но жива. Это главное. — Мы волновались, — добавил Мегуми. Он, как всегда, был немногословен, но его взгляд был серьезным и сочувствующим. Он единственный, кто не смотрел на нее как на диковинку или прокаженную. — Ты в порядке? Мия кивнула, не в силах выдавить из себя даже слово. Она была им благодарна, искренне благодарна. Но между ними пролегла бездна. Как она могла рассказать им, что пережила? Как объяснить, что она была лисой? Что она ужинала с Королем Проклятий? Что она проводила с ним ночи, и она наслаждалась этим? Они бы сочли ее сумасшедшей. Эта тайна, эта общая реальность с Сукуной, теперь принадлежала только ей, и она изолировала ее от остального мира надежнее любых стен. — Тебе лучше отдохнуть, — сказала Нобара, видя ее состояние. — Если что-нибудь понадобится… ты знаешь, где нас искать. Они ушли, и Мия наконец осталась одна. Она открыла дверь в свою комнату и замерла на пороге. Все было на своих местах. Ее кровать, застеленная простым одеялом. Ее стол, заваленный книгами и мангой. Обереги Инумаки сиротливо лежали на том же месте, где она их оставила. Все было точно таким же, как в тот день, когда она решилась на побег. Но теперь это все казалось чужим. Декорациями из пьесы о жизни другой девушки, наивной и счастливой. Она вошла внутрь и закрыла за собой дверь. Тишина. Но это была не та тишина. Не та густая, наполненная его присутствием тишина его храма. Эта тишина была пустой. Одинокой. Мия подошла к кровати и без сил опустилась на нее. Она обхватила себя руками и только сейчас поняла, что дрожит. Она "дома". Она в безопасности. Она свободна. Так почему же на душе было так невыносимо, так непонятно тоскливо? «Что это вообще было?» — мысль пронеслась в ее голове, и она зажмурилась, пытаясь отогнать образы. Она пыталась вспомнить ужас, боль, унижение. И она их помнила. Но поверх этих воспоминаний, как тонкая пленка, ложились другие. Ощущение его пальцев, перебирающих ее шерсть. Низкий рокот его голоса, когда он говорил, что упрямство имеет оттенки. Его дыхание на ее шее. Его взгляд, в котором в последние мгновения не было ни насмешки, ни злобы. На душе было пусто. Будто из нее вырвали что-то важное. Что-то, что было постоянным, неотвратимым, заполнявшим собой все ее существование. Его присутствие. Она коснулась пальцами своих губ. «Я люблю тебя». Он не сказал этого. Он показал это. Беззвучно. «Господи, да что со мной такое?» Мия резко села, ее глаза широко раскрылись от ужаса, направленного на саму себя. Она вскочила, подбежала к раковине и плеснула в лицо ледяной водой. — С ума сошла, — прошептала она своему отражению. — Ты совсем поехала крышей, Мия. Она смотрела на себя, и ей хотелось кричать. — Это монстр! Он убийца! Он играл с тобой, мучил тебя! А ты… ты скучаешь? По нему? Она снова плеснула водой в лицо, пытаясь смыть с себя эти мысли, эти чувства. — Это Стокгольмский синдром. Болезнь. Просто реакция психики на травму, — бормотала она, как мантру. — Он не защищал тебя. Он держал тебя в клетке. Он был нежен не с тобой. Мне просто повезло, что в прошлой жизни я была важна для него. Сукуна свернул бы тебе шею после первой ночи. Все, что было, — ложь. Иллюзия. Она пыталась убедить себя, заставить себя поверить в это. Но где-то в самой глубине души, в том месте, которое она боялась признавать, она знала, что это не вся правда. И от этого было еще страшнее. Она была в безопасности. Но она никогда не чувствовала себя более одинокой. Она стояла посреди своей комнаты, и стены, казалось, сжимались вокруг нее. Пустота и тишина давили, угрожая поглотить ее. Мия судорожно вздохнула, заставляя себя взять себя в руки. «Нужно начать учиться жить заново», — прозвучал в ее голове твердый, почти чужой голос. Она вспомнила свои первые недели в этом мире, когда каждый шорох казался угрозой, а каждый маг — потенциальным врагом. Тогда ей тоже было страшно и одиноко. Но потом… потом она привыкла. Техникум стал домом, а его обитатели — семьей. «Это дело привычки», — убеждала она себя. — «Нужно просто перетерпеть. Сделать один шаг, потом другой. И все наладится». Ей нужен был план. Простой. Конкретный. То, что вернет ей ощущение контроля над собственной жизнью. «Для начала — приму душ», — решила она. — «Смою с себя всю эту… грязь. Его запах. Его прикосновения». Она посмотрела на темное кимоно, в которое была одета. Оно было из дорогого, тяжелого шелка, но для нее оно было символом ее плена. «Выкину это дурацкое кимоно. Сожгу его. И оденусь в свою привычную одежду. В джинсы. В толстовку. И все встанет на свои места. Я снова стану собой». Этот простой план показался ей спасательным кругом. Она решительно подошла к шкафу, срывая с себя ненавистный шелк. Ткань, коснувшись ее кожи, на мгновение вернула фантомное ощущение его пальцев, и Мия с отвращением отшвырнула кимоно в дальний угол комнаты. Она схватила чистое полотенце и почти бегом направилась в ванную. Горячая вода встретила ее, и Мия с облегчением выдохнула, становясь под упругие струи. Она терла кожу мочалкой докрасна, словно пытаясь содрать с себя невидимый слой воспоминаний. Пар заполнил маленькую кабинку, скрывая ее от остального мира. Здесь, в этом белом, влажном коконе, она на мгновение почувствовала себя в безопасности. Она откинула голову назад, позволяя воде стекать по ее лицу и волосам, и закрыла глаза. Большая ошибка. Стоило ей только погрузиться в темноту под веками, как перед ее внутренним взором мгновенно встала картина. Яркая, четкая, до ужаса реальная. Она лежит рядом с ним, после… всего. Тишина. Ее голова покоится у него на плече, и это кажется до странности правильным, удобным. Она чувствует, как его мощная грудь ровно вздымается под ее щекой. Он не спит. Его пальцы медленно, почти невесомо, перебирают ее волосы, нежно поглаживая по голове. В этом жесте нет ни похоти, ни насмешки. Только спокойная, тихая нежность, которой она никогда от него не ожидала. Он укладывает ее голову удобнее, и она не сопротивляется, чувствуя себя в абсолютной, немыслимой безопасности… — НЕТ! Крик вырвался из ее горла, хриплый и отчаянный, смешиваясь с шумом воды. Она резко распахнула глаза, ее сердце колотилось где-то в горле. Воспоминание было таким живым, что она все еще чувствовала фантомное тепло его плеча. Нет. Нет. Нет. Ее рука метнулась к крану и с силой повернула его до упора в другую сторону. Ледяная вода обрушилась на нее безжалостным, обжигающим потоком. Она вскрикнула от шока, но не отшатнулась. Она стояла под ледяными струями, дрожа всем телом, позволяя холоду пронзить ее до самых костей, вымораживая из нее непрошенные воспоминания, выжигая предательское тепло. «Он МОНСТР!» — стучала в ее голове единственная, спасительная мысль, пока ледяная вода уносила прочь ее слезы. — «Монстр. Монстр. Монстр…». Горло саднило от сдерживаемых слёз, она снова почувствовала себя беспомощной.