И если моё сердце твой дом - возвращайся домой
1 декабря 2025 г., 21:58
Примечания:
Вот и подошла к завершению история Вечной любви.
Милые читатели, буду рада отзывам.
Глава пока не вычитана, но раз уж она закончена, нам хочется позволить вам насладиться любовью наших ВиГу🌹🍀🌹🍀🌹🍀читайте с любовью
- Наступит ли завтра?
А я, буду ли там?
Ночной Сеул медленно исчезал под крылом частного самолёта, превращаясь в россыпь огней – прекрасных и безучастных. Чонгук сидел у окна, пристегнутый, с отчаянной надеждой, что этот ремень удержит не только его тело в кресле, но и его душу, рвущуюся в неизвестность. Внутри, под рёбрами, зияла щемящая до физической боли пустота, будто кто-то выскоблил всё содержимое, оставив лишь холодный оскал одиночества. Вокруг – гробовая тишина, давящая, как вакуум. В салоне только они, тишина, равномерный, убаюкивающий, назойливый шум двигателя. Огромная, полная луна, холодная и безразличная, ярко светила в иллюминатор, освещая море проплывающих мимо облаков, похожих на ядовитый рай. Чимин расположился напротив, перекинув ногу за ногу, развалившись в кресле и чувствуя себя хозяином жизни – хотя, возможно, так оно и было. – Ты напряжён, – заметил Чимин, не отрываясь от бокала шампанского. Его голос был таким спокойным, что это раздражало. – Хочешь выпить? – Нет, – коротко, почти грубо, выдохнул Чонгук и хмуро уставился в бездну за стеклом, на тёмные, кажущиеся зловещими, облака, будто надеясь в них раствориться. – У тебя аллергия на алкоголь? – прошипел Чимин, и в этих двух словах был целый океан усталости и разочарования. – На людей. Чимин тихо усмехнулся, тонко и чуть устало, как будто уже тысячу раз слышал подобные ответы – но каждый раз они ему нравились. – Всё равно странно, что ты согласился, – сказал он спустя пару минут, нарушая тишину, которая снова начала сгущаться. – Ты такой… закрытый. Но в тебе есть что-то дикое, что отчаянно хочет сбежать куда глаза глядят, разве нет? – этот вопрос уколол Чонгука, слишком остро, задев что-то сокровенное и спрятанное глубоко внутри. Чонгук взглянул на него исподлобья. – Не знаю. Мне кажется, я уже ничего не хочу и не жду, – и снова отвернулся к иллюминатору, пытаясь отгородиться. – Тогда скажу я, – мягко сказал Чимин, откинув голову назад. – В тебе слишком много тени. А тени всегда ищут свет. Даже если ненавидят его. Он им нужен для жизни. Иначе не бывает. Слова, тихие и точные, вонзились в самую душу, ударив глубже, чем должны были. Чонгук нахмурился. – Ты говоришь так, будто знаешь меня, – с вызовом бросил он, пытаясь скрыть замешательство. – Может быть, – Чимин пожал плечами. – А может… просто умею читать людей. Это прозвучало неправдоподобно. Слишком уверенно. Слишком… знáково, будто между строк скрывалось нечто большее. Но Чонгук, сбитый с толку и уставший, не стал уточнять. Он снова закрыл глаза, с мольбой надеясь, что тишина и монотонный шум двигателей наконец убаюкают его, унесут прочь от этих пронзительных мыслей. И они почти убаюкали, пока: «…Озеро. Туман, холодный и влажный, обволакивающий кожу. Холодная, чёрная гладь воды, неподвижная, как смерть. И она – чёрная лошадь, могучая, блестящая, гордая, с развевающейся гривой – мчится сквозь сон прямо на него. Копыта отбивают дробь по самой его душе. А он – на берегу, расплывчатый, золотой силуэт, будто состоящий из живого света… манит, зовёт, обещает… что?» Сердце рвёт грудь, так сильно, что Чонгук вскакивает, хватая воздух. которого катастрофически не хватает. Кабина качнулась. Но, может быть, это был он сам. Чонгук не успел понять. – Тебе приснилось что-то? – Чимин уже стоял рядом, положив ладонь на спинку кресла. – Ты побледнел так, будто увидел призрака. – Возможно, – прохрипел Чонгук, чувствуя, как дрожь, мелкая и неконтролируемая, сотрясает его тело. Сон был не просто реальным – он был настоящим, будто кто-то отчаянно пытался пробиться через толщу миров и кричал: «Услышь меня!!!» – Хочешь, я включу свет ярче? – голос Чимина был удивительно спокоен. – Нет. – Хочешь воды? – Нет. – Хочешь… поговорить? Чонгук медленно, почти механически, повернулся к нему. В глазах стояла буря из страха и смятения. – Почему ты… так заботишься обо мне? Чимин посмотрел прямо, его взгляд был слишком внимательным, слишком проницательным, слишком глубоким, будто он видел насквозь все те трещины, что Чонгук так тщательно скрывал. – Потому что ты не должен быть один. Мне кажется, – он сделал паузу, подбирая слова, – что у тебя в душе лежит камень. Чёрный, как эта ночь за бортом, и тяжелый, как свинец. И ты носишь его с собой повсюду, и боишься выбросить, потому что… он стал частью тебя, – слова повисли в воздухе, тяжёлые, как древнее заклинание, накладывающее печать… Индикатор над дверью загорелся красным. Самолёт начал снижаться. Париж был уже под ними. Когда они выходили из самолёта, холодный, влажный европейский воздух ударил в лицо, словно укор. Чонгук вдохнул его полной грудью – и замер, поражённый. Сердце содрогнулось и забилось в бешеном ритме. Это было остро, физически ощутимо – будто кто-то, где-то совсем рядом, дёрнул за невидимую, но прочнейшую красную нить, натянутую между двумя душами через время и пространство. Он инстинктивно приложил ладонь к груди, пытаясь унять эту странную, сладостную боль. – Ты в порядке? – спросил Чимин, и в его глазах мелькнуло не просто любопытство, а знание. Чонгук едва кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Ему казалось, с непреложной, почти мистической уверенностью, что за этими стеклянными дверями терминала, за бесчисленными, чужими жизнями большого города, за сотней незнакомых людей и лиц – его кто-то ждёт. Неосознанно. Неизбежно. Неотвратимо…***
Париж жил своей обычной жизнью – шумной, сияющей, густой, как горячий шоколад, обволакивающей и чуждой. Но наверху, на холме Монмартра, куда стекались музыканты, художники и все вечные странники, воздух был другим. Здесь он звенел натянутой струной – музыкой, искусством, воспоминаниями, которых не было, и историей, которую не писали. Он будто затаил дыхание в ожидании чего-то. Хани, укутанная в длинное бежевое пальто, стояла перед витриной маленькой булочной, рассматривая пирожные с видом, обречённым и трогательным: – Тэ, ну пожалуйста. Пойдём вечером погуляем! В Париже же все ходят гулять! – она дернула его за рукав, её голос был мягкий, почти певучий, звенел мольбой. Он вздохнул, приподняв шарф к лицу, как бы прячась от навязчивой ласковости вечера. – У меня смена рано утром. Шеф уже третий день косится. Если я опять приду не выспавшись…– в его голосе была усталая привычка к отговоркам, щемящее чувство долга. Хани надула губы. – Тэхен! Ты работаешь в галерее. Шеф там, практически, только числится. Никто не уволит самого симпатичного консультанта в отделе. Половина клиентов приходят туда смотреть не на картины, а на тебя! Будь их воля, они тебя бы уже давно купили вместо этих картин! Чего только мистер Чон Хосок стоит –он уже пол-галереи из-за тебя скупил! Тэхен фыркнул, глядя в сторону, но щёки его чуть тронул румянец. Работа в небольшой художественной галерее казалась ему сначала временной пристанью, но он неожиданно втянулся – ему нравилось стоять в тишине среди замерших миров, а иногда – рассказывать туристам истории о художниках, будто проживая их жизни, на время забывая свою. Но иногда… иногда он ловил себя на том, что зависал взглядом на изображениях воды. Тёмных, почти чёрных озёрах. Одиноких скал и призрачных коней. И в эти мгновения сердце делало странный, болезненный толчок, замирало… и принималось ныть глухой, непонятной болью. И на него густой, солёной волной накатывала тоска, будто из другого времени, оставляя после себя тяжёлый осадок потерянности. И сердце замирало словно в ожидании, останавливаясь и боясь начинать стучать, томилось в этой тоске и боли. Странная, непонятная тревожность разъедала его душу, держа ее словно в клетке. – Ладно, – пробормотал Тэхен наконец, сдаваясь под натиском её надежды. – Только ненадолго. Прогулка – и домой. Хани радостно хлопнула в ладоши, схватила его под руку и повела к лестнице, что вела к базилике Сакре-Кёр, внизу у которой мерцал, переливаясь и маня, весь Монмартр …***
– Чонгук, да расслабься же ты! Это же Париж! – Чимин буквально волок его на себе, ковыляя по брусчатке. Его голос был полон отчаянного веселья. – Тут надо пить! Веселиться! Снимай уже своё хмурое лицо, я умоляю! — стойкость Чонгука к алкоголю выводила Чимина из себя. Шоты исчезали бесследно, виски – как вода, а Чонгук только чуть-чуть теплее становился. Его глаза оставались такими же ясными и бездонно-грустными. – Ты вообще человек? – заворчал Чимин, задевая плечом фонарь и едва не падая. – Возможно, нет, – буркнул Чонгук, подхватывая парня, чтобы тот не приложился головой о стену. – О! – вскинулся Чимин. Его глаза расширились от пьяного озарения. –Так вот что тебя гложет! Ты – инопланетянин! Конспирация раскрыта! – выдал он заплетающимся языком. Чонгук покачал головой, и по его лицу скользнула тень. Сегодня всё раздражало его до невозможности: навязчивый шум улиц, пестрая иностранная речь, слишком яркие, режущие глаза огни. И ещё это… тревожное, глухое ощущение в груди чего-то неизбежного. Будто он делает последние шаги по канату, на другом конце которого – что-то слишком важное, которое вот-вот ускользнет из его рук. Кто-то…слишком важный? И в то же время будто невидимая рука с силой тянет его назад, в какую-то забытую, но родную мглу. Сердце билось неровно, сбиваясь с ритма, словно пытаясь подстроиться под чужой, едва уловимый пульс. – Пошли дальше! – решил Чимин, внезапно оживившись и почти мгновенно протрезвев, от одной только идеи найти новый бар. И потянул его вперёд, прочь от навязчивых мыслей, через плотную толпу уличных художников и мимов…***
…Хани повернулась к Тэхёну, её лицо озарила улыбка, пока она показывала на мима, изображавшего какую-то патетическую драму в десяти действиях. – Смотри, как забавно… – но договорить она не успела. В них буквально влетело что-то. Точнее – кто-то. Кто-то маленький, громкий и определённо перебравший. – Ой! Простите! Простите! – залепетал Чимин, цепляясь за воздух. – Этот Париж, он слишком… скользкий! Хани вскрикнула, отшатнувшись от неожиданности. И тут в Тэхёне что-то сорвалось с цепи. Он резко, почти молниеносно шагнул вперёд, его движения были внезапно наполнены звериной грацией, и схватил Чимина за воротник. Пальцы впились в ткань с такой силой, что костяшки побелели. – Ты куда смотришь, а?! – его голос, обычно ровный и спокойный, прозвучал низко и хрипло, будто прорвавшись сквозь песок веков. Это была не просто досада – это была вспышка ярости, горячей, слепой, незнакомой ему самому. Какая-то… древняя, первобытная ярость. – Тэхён! – Хани дёрнула его за руку, её голос дрожал от испуга. – Он просто выпил лишнего! Он просто не удержался на ногах, отпусти его! Но Тэхен стоял, как античное изваяние, не слыша её. Вся его душа, всё его существо было сосредоточенно на этом внезапном порыве гнева, который жёг его изнутри. Чимин вскинул руки в испуганном жесте. – Мужик, японец ты или кореец, угомонись! Я просто… – Кореец, – процедил Тэхен. – Ну вот, я тоже! Братья по крови, понимаешь?! – затравленно улыбнулся Чимин. И тут позади Тэхена, разрезая шум толпы, прозвучал голос. Низкий, спокойный, настолько обманчиво ровный, что в нём слышалась сталь. Голос, в котором дремала гроза. – Отпусти его. Тэхен медленно, будто против своей воли, разжал пальцы и обернулся… И замер. И время споткнулось и остановилось. На него смотрел парень – высокий, в тёмной куртке, с лицом, на котором играли тени. Но не это заставило сердце Тэхена застыть, а его взгляд. Глубокий, как омут, чернильный. В этих глазах плескалась та же тоска, тот же немой вопрос, та же древняя усталость, что жила и в его собственной душе. И в этой тишине, повисшей между ними, зазвенело что-то давно забытое, щемяще-родное и бесконечно пугающее. Что-то хлынуло в Тэхена – жаром, болью, странным знанием, что он уже… видел эти глаза. А в Чонгуке будто взорвалась молния. Нет, он не узнавал этого незнакомца. Но его сердце – узнало. Грудь сжало так, что перехватило дыхание. «…Озеро. …Черный конь. …Чьи-то губы у самого уха: – Ты мой…» – Чонгук, – пискнул Чимин, всё ещё болтаясь в стальном захвате Тэхена, и в его голосе звенела не просто паника, а предчувствие надвигающейся бури. – Сделай что-нибудь… – Я и делаю, – тихо сказал Чонгук. И шагнул ближе. Мир вокруг стал глухим, как будто кто-то выключил звук. Толпа, огни, музыка на площади – всё исчезло. Остались только они… двое. Две жизни, разорванные ведьмой. Две судьбы, которые так отчаянно тянулись друг к другу, что даже проклятия, континенты и время не смогли их сдержать. Внутри Тэхена что-то переключилось. Ярость, пенившаяся в крови, вдруг отступила, уступая место чему-то древнему и щемяще-знакомому. Его пальцы сами собой разжались, выпуская Чимина. Хани что-то растерянно спрашивала, Чимин тараторил извинения, но до Тэхена долетали лишь обрывки звуков, будто из-под толстого слоя воды. Его взгляд был прикован к руке Чонгука. Татуировка. Тёмные линии, не просто нанесённые чернилами, а впаянные в плоть, будто выжженные самой вечностью. Они ползли от запястья вверх, скрываясь под рукавом, и манили его с необъяснимой силой. В них был ответ. Ключ к той пустоте, что годами глодала его изнутри. – Можно… посмотреть? – голос Тэхена прозвучал тише шороха. Чонгук замер на мгновение, в его глазах мелькнуло удивление, смешанное со странным чувством надежды. Тэхен осторожно коснулся обеими ладонями. …Тёплая кожа. …Пульс – быстрый, как у загнанного коня. И узор – сплетение чёрных линий, похожих на чешую. – А выше? – выдохнул Тэхен, и в этом выдохе был весь его страх и вся неосознанная еще надежда. Чонгук, не сводя с него тёмного, изучающего взгляда, медленно расстегнул куртку. Движение было обдуманным, ритуальным. Он высвободил руку из рукава и откинул ткань футболки. …И явил миру дракона. Чёрный, величественный, он изгибался по его плечу, сползая на бицепс. Каждая чешуйка отливала маслянистым блеском, хребет был усеян острыми шипами, а тёмно-фиолетовые крылья, казалось, готовы были расправиться в любой миг. Но главное – его глаза. Глаза, полные древней мудрости и бездонной тоски, прожигали Тэхена насквозь, видя в нём то, что он и сам забыл. Дракон будто дышал, шевелясь в такт каждому вдоху Чонгука. Мир вокруг вздрогнул. Хани ахнула, но Тэхен этого не услышал. Его пальцы сами собой потянулись к коже, будто кто-то вел их за нити судьбы. Он коснулся дракона… Сначала кончика хвоста, скользя вдоль спины, почувствовал под пальцами текстуру упругих крыльев. Его прикосновение было легким, как дуновение, исследующим, и в то же время молящим. Его пальцы скользили по коже Чонгука едва касаясь. И когда подушечка его пальца коснулась пылающего сердца дракона на груди Чонгука – случилось чудо. В ту же секунду на его собственной руке вспыхнуло сияние. Браслет-татуировка из колючей проволоки и роз, символ его заточения, дрогнул. Холодный, металлический узор начал таять, словно лёд под лучами солнца. Колючки растворялись, исчезая без следа. А розы… розы оживали. Их бутоны распускались на глазах, лепестки наливались густым пурпуром, становясь сочными, яркими, дышащими. Пурпурные Розы. Символ не страдания, а жизни. Его жизни. Жизни, которую он когда-то отдал. Которую он столько раз клал на алтарь этой любви… Тэхен резко вдохнул, и мир обрушился на него лавиной. Не картинками, а чувствами. Болью разлук, теплом прикосновений, горьким вкусом клятв и сладостью украденных поцелуев. Слёзы хлынули из его глаз ручьями, не стирая, а омывая его душу. – Чонгук… – прошептал он сквозь смятение и слезы, и голос его дрожал. – Я… знаю тебя… Я помню, - глаза расширились. Он сделал шаг, другой – и буквально упал в объятия Чонгука, прижимаясь так, будто боялся, что тот растворится, как сон. Хани замерла, открыв рот. Чимин поперхнулся воздухом. Париж вокруг зачарованно притих. Тэхен поднял руку и совсем нежно, почти благоговейно, коснулся губами глаза дракона на плече Чонгука. И это касание – оно было как заклинание, как ключ от запертой двери. В груди Чонгука вспыхнуло пламя. Горячее. Страстное. Безумное… Родное… Он снова мог дышать. Свет озарил его сердце, как будто кто-то распахнул окна внутри и впустил солнечный ветер. И воспоминания хлынули на него, словно цунами, наполняя душу воспоминаниями счастья и боли: …Озеро. …Чёрный конь. …Дракон в небе. И принц … принц с глазами цвета утренней дымки, в которых утонула его душа. Чонгук поднял дрожащую руку и провёл пальцами по щеке Тэхена. Под кожей билась лихорадочная дрожь – смесь невыносимой нежности и животного страха. – Мой… принц… – выдохнул он хрипло, и эти слова, обжигающие и горькие, вырывались из самой глубины его измученной тысячелетней души, словно последняя молитва. Тэхен улыбнулся, в уголках его глаз собрались лучики счастья, растопившие вековой лед. – Мой дракон, – прошептал он в ответ, и его голос прозвучал как целительный бальзам, нежный и безгранично любящий. И в этот миг даже звёзды на парижском небе, казалось, зажглись ярче. Париж медленно возвращался в движение, как после долгой паузы. Тэхен и Чонгук стояли так близко друг к другу, что, казалось, даже воздух между ними искрит. Но, декорации сменились, и новая антреприза разворачивалась на улице города любви. Чимин, который секунду назад был готов кинуться в драку, вдруг… расплылся в широкой, хитрой улыбке. Облегчение и восторг волной прокатились по нему. Он взметнул руки к небу, будто театрально воздавая хвалу всем богам сразу: – Ну, наконец-то! – воскликнул он, выдыхая так, словно весь вечер ждал именно этого момента и теперь с его плеч свалилась тяжесть вечности. Затем, пританцовывая, сделал пару шагов назад и растворился в тени ближайшего фонаря, будто давая место на сцене основным актерам. Хани, вместо ожидаемой ревности или истерики, тихо хихикнула. Перевела взгляд с Тэхена на Чонгука – на дракона, который вдруг стал уязвимым человеком… или человека, в котором прячется могущественный дракон – кто разберёт?! Она заговорщически подмигнула Чимину, ее глаза блестели. – Я же говорила, они не из тех, кто влюбляются «спокойно». Чимин хитро и понимающе кивнул. – Не то слово. Эти двое… они прямо светятся и искрят. Они оба отошли в сторону, как мудрые зрители, которые знают гораздо больше, чем кажется. Слишком спокойно, слишком глубоко для случайных прохожих. Словно сама Судьба и великий Случай вступили в сговор, чтобы позволить этим двоим наконец встретиться. Но Чонгук и Тэхен ничего этого не видели. Мир вокруг них исчез. Тысяча лет боли прошли по их нервам дрожью. Тысяча лет смертей. Тысяча лет страха. И память – как нож, который режет и исцеляет одновременно. Тэхен, всё ещё держась за руку Чонгука, тихо сказал: – Ты… снова боишься меня потерять. Я чувствую. Это эхом отдается во мне. Чонгук вздрогнул. В его глазах отразились неоновые огни Монмартра – и бездонная тьма отдалённых жизней. Он с трудом выдавил из себя слова, голос его был сорванным и хриплым. – Ты не понимаешь… теперь я смертен… Если что-то пойдёт не так… я не смогу вернуться к тебе и найти тебя снова. Это моя единственная жизнь. Единственная… – его голос сорвался. – Я боюсь даже дышать рядом с тобой, чтобы не разрушить нас. Он смотрел на Тэхена, как на чудо и угрозу одновременно, застыв в этом мучительном противоречии. – Слова ведьмы… они всё ещё здесь, – он коснулся груди. – Она сказала, что моя любовь приносит тебе смерть. И я… всё ещё верю ей. Тэхен тихо, почти неслышно вздохнул. Его пальцы легли на щеку Чонгука. – Моя смерть приходила не от тебя, – прошептал он, и в его словах была безоговорочная истина. – А от её проклятия. Чонгук закрыл глаза, пытаясь спрятаться от пронзительного взгляда. Его руки слегка дрожали, выдавая внутреннюю бурю. – А если проклятие всё ещё живо? А если… всё повторится? Я не смогу потерять тебя ещё раз, Тэ. Я просто не выдержу. Не переживу… Не смогу… Тэхен приблизился так, что их губы почти соприкоснулись и его дыхание смешалось с дыханием Чонгука: – Тогда мы будем идти вместе. Рука об руку. Даже если боишься. Потому что я… тоже боюсь… Но я выбираю тебя! Снова и снова. Чонгук закрыл глаза… и мир снова качнулся. Впервые за тысячу лет две души стояли друг напротив друга... Впервые за тысячу лет две израненные, истерзанные души стояли без защитных чар, без гарантии вечности, без спасительного бессмертия. Только Чонгук. Уязвимый, смертный, любящий Только Тэхен. Сильный, прощающий, ждущий. Одна хрупкая, бесценная жизнь… на двоих. Одна общая судьба, один шанс. Чонгук и Тэхен берутся за руки и медленно идут в сияющую ночь. Они идут по ночному Парижу медленно, будто боятся спугнуть это хрупкое, невозможное чудо. Ни Чимина, ни Хани, ни шумной толпы – для них больше не существовало. Был лишь тёплый, призрачный свет фонарей, дрожащий на мокрой брусчатке, и судорожно переплетённые пальцы, говорящие больше любых слов. Чонгук чувствовал руку Тэхена, как пульс, как собственное сердце. Каждый шаг будто возвращал ему утраченную вечность, возвращая украденные воспоминания, обжигая душу щемящим знанием. Тэхен молчал, но его дыхание дрожало. И Чонгук слышал его слишком пронзительно, будто столетия прислушивался к этой тишине, разрывающейся от невысказанной боли. Иногда их руки сжимались сильнее, будто им обоим нужно было убедиться: это не мираж, не очередная пытка сознания. Они здесь. Они дышат одним воздухом, и он обжигает легкие Их не разделяет больше ни время, ни смерть. … Дверь в квартиру Тэхена закрылась за ними, отрезая их от всего мира. В квартире было тихо и почти темно – свет городских огней падал через большие окна, рассекая пространство золотыми полосами. Тэхен стоял, опираясь спиной о дверь, тяжело дыша. Чонгук – в двух шагах от него, будто не решаясь подойти ближе, хотя вся его сущность рвалась к любимому. Они смотрели друг на друга – долго, мучительно, до головокружения, пока время не превратилось в пыль и не развеялось. И первым не выдержал Тэхен. Он шагнул вперёд и положил ладонь на грудь Чонгука. – Это… правда ты? – выдохнул он, и голос его оборвался от нахлынувших слёз… – Или я снова схожу с ума во сне? Каждую ночь… я засыпал с надеждой увидеть тебя. И… просыпался в одиночестве. Чонгук накрыл его руку своей, медленно, бережно, будто он касался самого хрупкого сокровища во вселенной. – Если ты спишь, – тихо сказал он, – я тоже хочу спать в этом сне. Не буди меня. Тэхен улыбнулся. Всё напряжение, боль, страх, которые он носил в себе годами, прорвались наружу. Он шагнул еще ближе, и их тела соприкоснулись. Его голос сорвался, стал тихим и разбитым: – Я не помнил… но всегда знал…. Всегда… меня безумно тянуло куда-то. Почему так невыносимо больно… почему так хорошо? Чонгук выдохнул, его руки обвили талию Тэхена, будто пытаясь удержать его рядом с собой – Потому что мы снова нашли друг друга, – сказал он, сжимая веки, чтобы удержать влагу. – А я… слишком долго жил без тебя. Слишком долго жил в страхе. Они не говорили «люблю». Это слово было жалким, ничтожным звуком, не способным вместить вселенскую бурю, бушевавшую в их израненных душах. Тэхен прильнул к нему всем телом, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, вдыхая его запах как кислород. Его пальцы дрожали, цепляясь за ткань его футболки. – Не исчезай, – это был уже не шёпот, а мольба, полная детского отчаяния. – Пожалуйста. Даже если это неправильно. Даже если больно. Даже если… страшно. Чонгук прижал его к себе так крепко, что, казалось, их тела сольются воедино. – Я никуда не уйду. И в этот момент – впервые за тысячу лет – они оба почувствовали: их души больше не скованы проклятием, не разорваны смертью, не рассеяны ветром. Они снова были целым. Единым. Не вечными – смертными. Но оттого ещё более драгоценными друг для друга. Они стояли так долго – слушая дыхание, биение сердец, обжигающее тепло кожи. Слова были лишними. И когда наконец их губы встретились – по-настоящему, глубоко, – это не был порыв страсти. Это было возвращение домой. Тэхен дрожал, будто хрупкое стекло. Чонгук держал его, будто боялся дотронуться сильнее и разбить. Но в этом поцелуе было всё: память, вечность, горечь, возвращение… и обещание. Обещание, которое они давали друг другу тысячу лет назад. И которое с трепетом и надеждой давали снова – сейчас. Чонгук стоял, словно оглушённый. Тэхен – наоборот, дышал часто и прерывисто, будто каждый вдох был шагом назад в то, что он помнил слишком хорошо. Он сделал первый шаг. Пальцы Тэхена легли на ворот рубашки Чонгука – осторожно, будто он касался сна, который боится спугнуть. Чонгук вздрогнул. Такой маленький жест – а будто молния прошла по коже. – Ты… ты помнишь… всё? – прошептал он, голос предательски дрогнул. – Всё, – Тэхен прижался лбом к его лбу. – Каждый раз, когда ты держал меня. Каждый раз, когда терял. Чонгук закрыл глаза, пытаясь спрятаться от нахлынувшей боли и любви. – И всё равно… пошел бы на это снова? – хрипло спросил он. Тэхен взял его лицо в ладони, глядя прямо в глаза, и в его взгляде горел огонь, переживший тысячелетия. – Я ждал тебя тысячу лет. Думаешь, я остановлюсь сейчас? Его губы снова коснулись губ Чонгука – сначала мягко, как в первый раз, когда они ещё не знали, что любовь бывает смертельной. Но Чонгук будто сорвался с края пропасти – он притянул Тэхена резко, так, будто боялся, что тот снова исчезнет. Поцелуй стал глубоким… голодным, жадным, будто они забирали друг у друга воздух, время, жизнь. Тэхен отступил на шаг, но только чтобы потянуть Чонгука за собой – к спальне. Его пальцы дрожали, когда он расстёгивал рубашку Чонгука. А у Чонгука дрожали руки, когда он касался открывающейся кожи на груди Тэхена, словно боялся, что каждый раз, когда он прикасается – оставляет ожог. Они оба были напуганы. Они оба были безумно живые и счастливые. Тэхен провёл ладонью по татуировке дракона на плече Чонгука. – Мой, – прошептал он. – Всегда, – ответил Чонгук, но в голосе была боль, будто он извинялся. Тэхен наклонился, коснулся его шеи губами – медленно, горячо. И Чонгук будто перестал дышать. Он резко, почти отчаянно притянул Тэхена к себе, вплетая пальцы в его волосы, сжимая его так, будто хотел вобрать в себя, растворить, навсегда соединить в одно целое. Он боялся, что стоит ему отпустить – и любимый снова растает в прахе времени, оставив его в одиночестве еще на тысячу лет. – Я живой, – шептал Тэхен каждым прикосновением, дыханием, руками. – И я здесь. С тобой. Не вспоминай её. Не бойся меня снова потерять. Просто… будь…здесь… рядом… всегда. Он толкнул Чонгука на кровать – мягко, но уверенно. И Чонгук потянул его вниз за собой, и их тела сплелись так естественно, будто тысяча лет разлуки были лишь вдохом между двумя поцелуями. Ткань одежды падала на пол. Касания становились смелее. Голоса – тише, глубже. Чонгук провёл ладонью по спине Тэхена и почувствовал дрожь, будто тот сгорал от того, как сильно хотел быть ближе. Тэхен прижался лбом к его лбу. – Я люблю тебя, – сказал он так, словно признавался заново, как в каждой своей жизни. Чонгук закрыл глаза. Руки сжали простыни…. – Это сделает тебя уязвимым, – прошептал он. – Я уже уязвим. Перед тобой. И только перед тобой. И это окончательно сломало Чонгука. Он прижал Тэхена к себе и накрыл его рот поцелуем, от которого у обоих чуть не остановилось сердце. Их дыхание смешалось. Вздохи становились сбитыми, дыхание неровным. Они тонули друг в друге, будто боялись, что если отпустят хоть на секунду – вечность снова разорвёт их. Ночь поглотила их – жарко, шумно, мягко, глубоко, как будто небо накрыло их крыльями дракона защищая, давая уверенность, безопасность. И это была не просто ночь любви. Это была клятва, выжженная на пепле прошлого. Это было концом. Это было… …НАЧАЛОМ…
