Тридцать три

Спустя час они уже сидели за самым дальним столиком пустующего бара с нарочито западным флером. Разодетый бармен звенел льдом в шейкере, мягкая мелодия граммофона резонировала со стенами заведения. Юнги же не находил себе места в этом чужом и абсолютно далёком. Не то чтобы он никогда не бывал в нормальных барах и не пил ничего, кроме пива да соджу — просто сейчас всё это было не про него. Хосок же, наоборот, чувствовал себя как рыба в воде. Или в ром-коле — сложно сказать. Теперь, кажется, ясно, почему он не затыкался всю дорогу до бара, прерываясь лишь на уточнения о направлении — слишком радовался идее набухаться среди бела дня. Юнги и не против. — Заебался, — оповещает Чон, с улыбкой принимая у официанта заказ и отпивает свой Cuba Libre так, будто он — герой бандитской драмы, а не горе-папаша, немногим ранее выбиравший ползунки со своей дамой сердца. — Родители и Гаюль хотят свадьбу, типа так будет правильно. А мне будто на работе животных с их мамочками-папочками не хватает. — И что думаешь делать? — Юнги и правда интересно. Наверное, даже слишком — как для «личного водителя» на «не-Порше». — Хз, — Чон пожимает плечами, а после протягивает Мину стаканчик виски со льдом, заказанный ими ранее. Тот благодарно принимает. — Не парься, я заплачу. Ммм… — он делает ещё один глоток. — Так ты был в отпуске? Я сначала подумал, ты уволился. — Да, в отпуске, — чуть помедлив, выдаёт Юнги и выпивает залпом содержимое стакана. — Подумал, надо отдохнуть. — Ясно, — Хосок улыбается. Так, будто только что скинул с себя крест. — А то я и расстроиться успел. — Так уж хорошо вожу? — Типа того. За окном уже начинало темнеть, как подобает холодному зимнему дню. Хосок вырисовывал глупые рожицы на запотевшем стекле, Юнги шутил что-то про автопортрет. За последние полтора часа, проведённые наедине, они смогли узнать друг о друге достаточно, чтобы в какой-то момент умолкнуть в ожидании очередной порции алкоголя. Теперь для Юнги не виски, а — «Секс на пляже», Хосоку — «Грязный мартини». — Не уверен, зачем вообще всё это тебе рассказал, — хмыкнул Чон, до смешного по-гейски отсёрбывая из бокала. — Наверное, потому что я дешевле психолога, — Юнги лыбится, ворует у собеседника одну оливку и подаётся вперёд за добавкой. — Или потому что ты всё равно был свободен. — Я не был. Ты всрал мне рабочий день. Шатен смеётся заливисто, так, что почти давится собственной слюной, откинувшись на спинку красного кожаного диванчика, и театрально смахивает проступившие слёзы. — Ну простите, Господин Мин, что вырвал вас из графика, — Хосок усмехается, чуть склоняя голову, и медленно, будто спрашивая разрешения, тянется к чужому бокалу. Юнги не против. Капля конденсата лениво тянулась по стекляшке, оставляя за собой мутный след. Чон прошёл с ней путь от самой кромки и ровно до середины, а после, ведомый дурманом, слизал. Он поднялся выше, к одной из двух трубочек и, обхватив её губами, делает глоток. Слишком сладко, даже липко, но ему нравится, потому — продолжает, отстраняясь лишь после вопросительного взгляда напротив. Ему, кажется, улыбаются своими пухлыми губами, сощурив тёмные глаза-полумесяцы и слегка нахмурив широкие брови. Тёплый свет потолочной лампы мягко касался его чёрных волос, вплетаясь в каждую прядку, играл бликами на неаккуратной линии носа и широком подбородке. — Думал, будет хуже. — Что? Коктейль? — Ага. — Обычно он нравится только девушкам, — Мин тянется вперёд, чуть склоняясь над столом, и возвращает себе напиток. — Ну я тогда отойду носик припудрить. Хосок поднимается из-за стола с важным видом светской дамы — той самой, чьё сердце — главный приз в карточной игре плохих дядек, — бросает простое: — Ща, — и исчезает за дверью с надписью «Gentlemen». В туалете пахнет лимонной хлоркой, вперемешку с тёплой мочой, духами и сыростью. Стены — белые, зеркала — безликие, писсуары — в ряд и даже без перегородок. Чон подходит к самому чистому, морщится, заметив чужой лобковый волос, и чувствует вибрацию в заднем кармане джинс. Выуживает телефон свободной рукой. «Почему не пишешь? Ты доехал?» Он расстёгивает ширинку. «Твои родители сказали, что ты не у них. Ты дома? Всё нормально?» «Я переживаю» Оттягивает бельё вниз. «Напиши, пожалуйста. Люблю тебя» «Любимый??» Стряхивает. «???» Хосок раздражённо вздыхает, когда последняя капля всё же пачкает трусы. «Прости, уснул», — пишет он, блокируя экран и подходя к раковине. В туалет входит ещё кто-то, но он не обращает внимания — слишком занят разглядыванием своих губ: те блестят, покрытые приторным налётом от недавно выпитого коктейля. Чон сверлит их не меньше минуты, будто примеряет на себя новый оттенок помады, пока вода из крана бесполезно льётся на руки. След на губах остаётся. Он поправляет укладку и, высушив руки, возвращается в зал.