Долгие ночи

Кларк Кент потерял сон с того самого вечера, когда случился их поцелуй. В ту ночь он бесконечно долго ворочался в кровати, никак не находя себе места, а утро всё не наступало. Кларк умирал от стыда, чувствуя тесноту в трусах. Он не мог избавиться от лица Лекса перед мысленным взором. От ощущения его плеч в своих руках. Кларк не мог понять, как что-то привычное могло казаться таким новым — это противоречие сводило с ума. Глаза снова жгло, как несколько лет назад. Юноша хотел открыть их, чтобы реальность его комнаты наконец вытеснила мысленного Лекса, но при этом боялся, что не сдержит лазерные лучи и прожжёт потолок. И тогда мама с папой всё обязательно поймут, и тогда… Кларк метался по подушке, стискивал в пальцах простыню, пинал одеяло. И стыд, словно лазер, выжигал его изнутри. Когда-то ему было стыдно видеть в ночных фантазиях красавицу Лану, и он чувствовал себя унизительно из-за проклятой тесноты в штанах. А ведь сейчас это была даже не Лана. Лекс… Он сидел рядом там, в амбаре, и повторял, что это нормально. Он говорил, что он сам — такой же. Ему тоже нравятся… не только девушки. Кларк кивал, ведь Лекс, как и всегда, звучал очень убедительно. Рядом с Лексом ему всё было предельно понятно. Но сейчас здесь был только Кларк и его мысли, от которых до этого вечера он крайне успешно убегал. И вот теперь они загнали его в угол. До этого вечера Кларк сколько угодно мог объяснять себе, что шпионит за Лютором, потому что беспокоится о его безопасности. А сердце ухало, падая куда-то в живот, при их встречах, потому что Кларк был так рад наконец восстановить их дружбу. Знаков было много, а убедительных оправданий ещё больше, но вот только этим вечером Кларк сам поцеловал его. Он так боялся, что вот сейчас Лекс развернётся и уйдёт, ведь Кларк опять облажался, — возможность мыслить трезво вдруг пропала. А самое ужасное в этом было то, что он ни разу не сделал этого ради Ланы. Сколько раз он смотрел, как она уходит от него, сколько раз сердце сжимало в ледяные тиски, сколько раз ему хотелось убежать на другой край света, чтобы не видеть больше её и не чувствовать этого. И это сейчас заставляло его презирать себя с новой силой. Но едва жжение в глазах отступало, а ожесточённый контроль над собой ослабевал всего на секунду, в мозгу вспыхивало совсем свежее воспоминание, как он чувствовал своей грудью грудь Лекса. Его запах, тонко подчёркнутый дорогим одеколоном, и прерывистое дыхание с ароматом кофе на своей коже. А сверхчеловеческий слух ловил биение сердца и звук, с которым короткие ногти скрежетали по дереву. Кларк привык быть самым большим и сильным, и он совершенно не мог понять, как же так: он, прижатый к стене амбара, ощущал себя меньше Лекса Лютора? И он боролся, отчаянно боролся с собой, не желая признавать, как будоражит его это новое чувство. Кларк вздрогнул, обнаружив вдруг свою руку на собственном паху. Даже когда его лицо опаляло взрывом, он не чувствовал такого жара. Он одёрнул руку, стукнув для острастки кулаком по матрасу — что-то треснуло в основании кровати. Кларк сжал зубы. Нет. Никаких рук. Ни за что! Никаких… Точно издеваясь над ним, воображение нарисовало руку Лекса в кожаной перчатке, держащую руль с этакой лёгкой небрежностью. В этом был весь Лекс. Он гнал спортивный автомобиль на умопомрачительной скорости совершенно играючи. Кларка завораживало, насколько непринуждённо тот обходился с чем-то настолько мощным. Опасность раззадоривала Лютора. Он словно был рождён для неё. Ладонь заскользила по скомканной простыне. Лекс мог бы делать самые немыслимые вещи с непроницаемым выражением лица, с этой лёгкой невозмутимой усмешкой в уголках губ. Например, ответить на поцелуй своего друга. Откуда-то из глубин подсознания потянулась тоненькая нить мысли, которую Кларк решился бы обстоятельно и с удовольствием обдумать лишь под красным криптонитом. А какие ещё вещи мог бы делать с ним Лекс, сохраняя это выражение лица? Мог бы вот так крепко, по-хозяйски схватить член Кларка прямо через одежду? Мог бы вот так требовательно собрать своими музыкальными пальцами его яйца? Мог бы вот так властно ласкать его, слушая сдавленный всхлипы с этим спокойным, как будто бы чуть снисходительным видом? Кларк крупно вздрогнул на кровати, подаваясь навстречу своей руке. Судорожный вдох — и волна едкого удовольствия и сладкого стыда захлестнула его. Он кончил почти мгновенно, мысленно глядя в эти хрустальные зелёные глаза. Он резко отдёрнул руку от испачканного белья. Если бы он мог оторвать её и закинуть на луну, он бы совершенно точно это сделал. Юноша закусил губы так ожесточённо, что во рту появился металлический привкус. Он хотел бы провалиться сквозь землю, но провалился лишь в сон. Прошло ещё некоторое время, прежде чем он оценил, насколько хорошее это средство от его совестливой бессонницы.