дети фенрировы

      Сунешься в болото — трясина затянет.       Мик поглядывал на тех, кого засосало по макушку       волосы — болотная тина       стерёгся подальше.       Осудят? Не такие уж храбрецы.       Их валькирии не лобзали во лбы. Мика вот — дважды.       Обещали — свидимся.       За суетой перед солнцестоянием он лишь наблюдал — точно волк за стадом скота.       Сытый. И попривык к тому, что кликали бирюк-бирю-ук.       А хоть и так. Нешто прогоните?       Нет. Притаили взор, точно за пазуху — застольные песни да саги, едва навещал их пирушки.       Мик знавал сам — те, что покрепше. Хоть усы и не окунал в медовуху.       Накануне празднества только отчего-то не спалось.       Слушал — тьму за далёкими холмами       у неё очи Хель       подкрадывается?       Востри клыки.       Видно, кто-то её манит, как лесного зверя.       Видно, кто-то       не спится?       манит тебя.       Противился — точно не давал себя сковать цепи.       Ажно двергам не сладить. Шея — крепче Фенрировой.       Так говаривали в поселении. Не пёс — волк.

* * *

      Зов?       Мик пробудился, кажется, от него — не успело росой умыться солнце.       Последуешь?       Здорово чесались ноги.       Обул их — авось и перестанет. Натянув броки да поверх рубахи киртл, во дворе плеснул в лицо ледяной водой из бочки — отгонит зов, коли заговорённая.       Не нашёптывал — не умел. Сжал только в ладони троллькорс.       Жжётся!       Вёльвы скажут — чует чары.       Растворятся в хмели солнцестояния. А то и сожгут тутошние костры.       Нос кольнуло ароматом печёного хлеба и углей. Пронзило — пряным, точно облило медовухой.       Опьянеешь?       Ещё не вечер.       Мик обернулся, не дойдя до конюшни, — замер, хоть и не окликнули.       — Придёшь на пиршество? — услышал.       Этого отрока стерегись — хоть валькирии и не завещали.       Верно, он ихний. Маменька, тоже чернявая, понесла от самого Локи да оберегала его крылами.       Вот о таком сказывали. И что в доме его рассыпаны крупицы чар — как бусины матерниного ожерелья.       Небось стащила его у Фрейи.       — Тебе-то на что? — кинул Мик, распахнув врата конюшни.       Скрип заглушил лязганье волчьих зубов.       — А вдруг мне был сон… что ты придёшь, — промолвил он.       Назовёшь по имени       хоть в мыслях       троллькорс запечёт на груди.       Мик потёр под воротом киртла.       — Он обманчив.       — Да ну?       — А то. Папенька-то у тебя, я слыхал, проныра, — промолвил Мик, остановившись напротив стойла.       Трава шерохнулась — под босыми ногами?       Конь покосился прочь — показались бельма.       — А ты не внимай сплетням, бирюк. Оно, когда сплетням-то внемлешь, плохо кончается, — прошептал       не зови его по имени.       Даже — про себя.       — Проваливай со своими шепотками, — клацнул Мик. — Не вишь? Коня страшишь.       — Он волков боится, — хохотнул       не-зови-его-по-имени.       — Приходи, — пришептал, перстами поласкав ямку меж ключиц.       Точно звал испить       мне был сон       что из кубка — пойло.       Из его рук боле ничего не бери.       Трава под ним зашептала — пряный запах он унёс с собой.       Мик потоптался, заглянув под ноги, — не метнул ли к ним крупицы чар.       В глазах только рябило. Как от песка.

* * *

      Не участвуй в ритуалах — захлебнёшься.       Там слишком глубоко. И твоего роста не хватит сладить.       Их Мик почти всегда пропускал — не тревожить чтоб своего волка. Коли тот почует кровь — выберется из логова.       Сиди там. Зализывай раны.       Те, что на сердце.       Укалывают чужие взгляды, пронзают — кой-какие словечки.       У этого       не-зови-его-по-имени       тоже — наточен язык.       На вечернем пиршестве Мик его не нашёл — ни взглядом, ни нюхом.       Не надобно было и киртл побогаче напяливать и ковать пальцы в бронзу.       Задумать — ему раздарить серебро.       Оно отпугивает волков да слухи.       Сынку Локи бы увешаться — чтоб не рыскали след-в-след.       Мик не возглавлял эту стаю и не плёлся в хвосте — знал       видал       слыхал только — о всяком.       Дескать, домишко его под лесным крыльцом полно волчьих черепов.       Он побродил взглядом по столам — своему, соседнему.       Нема.       Блестели пальцы от жира дичи — у мужичья напротив.       Свои Мик в кушанье не окунал.       Чтоб не выпачкать — ежели       не-зови-его-по-имени       коснётся.       — Выпей, выпей с нами, Мик! — подначивал Ингвар. — Когда ж ещё тако-о-о празднество застанешь!       — Не больно-то я их люблю.       — Чего ж тогда припёрся щериться? — поддакнул Бьорн, поскрёбши бороду. — Шёл бы вон восвояси, коль не возрадовался деяниям Фрейра.       — Не гневи.       Ни Фрейра, ни меня.       Что-то бормотнули — ругань то ли заклинание.       Собиратели волчьих черепов.       — Да отвяжитесь вы от Мика, — улыбнулся сидящий рядом Эрвин. Кубок — пуст, на устах — сласть медовухи. — Мик поболе вашего повидал.       — В Ярнвид разве только не сходил, — хмыкнул, на него не глядя.       — Ты бы там затосковал.       — А ты, Эрвин, — прошептал Бьорн, — никак, бывал?       — Случалось…       И пустился в сказ — показалось, и костры невдалеке притихли, точно дети.       Мик косился — мозговал.       Верил. Эрвин хоть и молодой средь берсерков, а хватка не под стать сеголетку.       На щеке — шрам. Птицы Ярнвида, вестимо, чуть не выклевали глаза.       Из него       из глаз       сочится тьма — похлеще той, что в низовье рек.       Выйдет из берегов — не спасут и чары.       — Да то дело минувшее, — промолвил Эрвин, плеснув себе медовухи из кувшина. — Важнее куда — что впереди. Верно говорю, Мик?       — Истину.       Ты не видал       не-зови-его-по-имени       того, кто сбирает волчьи черепа?       Холодило затылок — точно их коснулся.       Не видал?       Эрвин обратил на него долгий взор — свет костра подпалил тьму, как поверхность болота.       Вот отчего ты выбрался.       В Железном лесе оставил душу — выменял на тьму.       Не видал.       Поищи.       Найди его — нюх не обманет.       Только что не заворчал по-волчьи.       Мик проследил за ним — поднялся со скамьи и канул во мглу.       Она мачеха ему — не обидит.       Кругом пьянствовали. Сам — выпил не больше кубка.       Поглядывал всё по сторонам, точно выбравшись из логова после зимовки.       Сплетни не укалывали. Разговоры — о былых героях, хмельные песни — о нынешних богах.       Палили костры невдалеке — в таких можешь и каждую мысль сжечь дотла да развеять по ветру.       Пусть донимают других. Не меня.       Мик побродил взором по округе вновь — не выглядев ни Эрвина, ни       не-зови-его-по-имени.       Зачарованное — навсегда останется на устах.       Облизнул — чтоб уберечься.       Да поднялся со скамьи — подальше от людской молвы.       Ближе — к лесу.       Тот помалкивал, возвышаясь елями, — как родной отец.       Взирал не очами — бликами костров.       Ступай.       Шагнул — не по тропе, а по волчьим путям.       На тропе человечьи следы. На путях — Эрвиновы.       Коли припасть, можно учуять землистый запах его стоп.       Словно он никогда не носил обуви. Волчьи когти продирают.       Слухи, слухи…       О берсерках всяко наговорят — такого       складно да ладно       что уверуешь и сам.       Кто-то хохотал — костёр то ли дева.       Там, за деревьями — где волчьи тропы не пересекались с человечьими.       Сторожливее будь, бирюк, — вдруг отберут череп.       Запах креп — как от волчьего подшёрстка.       Стелился по нему       цветочный?       мягче.       Это медовуха тебе разум дурит.       Уговорил себя было — а остановился в перелеске, где тьма спелась с бликами костра.       У Эрвина запах густой — как от волчьего подшёрстка.       Мик не приближался — слушал       ты прекрасен       его шёпот мягче, чем с клинком.       Мягче волчьего подшёрстка.       Ласкался с ним       похитителем волчьих черепов       в траве — точно с кутёнком, едва-едва отлипшим от материнской титьки.       Она нарекла его       не зови       Леви.       Мик облизнул губы — имя, казалось, на них кровило.       — Ложись… Тебе удобно? Удобно, мой лакомый?       — Ш-ш, — Леви коснулся его лица, — ш-ш-ш, мой… Ах! Кто-то пришёл. Поглазеть.       — Поглазеть?       Мик не шевельнулся — пока оба не воздели взор.       Трава зашуршала — Леви приподнялся на локтях.       Вот откуда пахло зверобоем — чернявую его головушку короновал венок.       Уберечься хочешь?       Не спасёт. Этот — хаживал в Ярнвид, словно заблудший сын. Я — дважды целован валькириями.       Упрячь от него эти мысли. Не дай прощупать.       Попробовать — на вкус.       Леви поднялся — подпустил к себе, как зверя, свет костра.       Нагой. Белёсый — словно принесён холодами и снегом.       А приблизился       шаг, шаг, ещё       повеяло жаром.       Не костра уже — тела, зажжённого поцелуями. Вокруг сосца — пятнышко влаги.       — Пришёл, — промолвил он. — Бирю-ук… А ежели куснуть его? Ав!       — Волки не лают.       Голос свой почти не признал — будто нахлебался ключевой воды.       — А ты попробуй, — прошептал Леви. — Норов усмири.       Если попробуешь — могут и загрызть. Ажно в праздник.       Скребнуло ноздри ароматом клевера и зверобоя.       От венка.       От венка — не от пойла.       Мик хорошо помнил его вкус — и вкус ночных кошмаров.       А отчего-то дозволил       вдруг — противоядие?       влить в рот поцелуй — приподняться и ладонями опереться на грудь.       Только кончики ресниц его трепыхнулись — и тело, не одетое ещё в касания. Хоть и чесались здорово ладони.       — Так-то лучше, — улыбнулся Леви, вновь прижав к земле обе пяты. — Разоблачайся.       — С чего бы ещё?       — А что, глазеть всё-таки пришёл?       — Стесняется, — хмыкнул Эрвин.       — А ты пасть защёлкни, переярок.       — Ш-ш-ш, — послышалось от Леви — али от заговорённых цветков в его венке? — Мик не стесняется. Просто его надо смягчить… Как тебя когда-то.       Он глянул через плечо на Эрвина — тот унялся, точно зверь под хозяйской ладонью.       Протянул к Мику       рот покалывало       шагнул — тоже покорившись.       Хоть и помнил — все ночные кошмары.       Леви пятился — подманивал к ним. Поглядывал на Эрвина — не разрешения спрашивая, а подначивая.       Сам — что волчица в гоне. Только что хвостом       нема просто       по бокам себя не бил.       По чужим — касания выстелил.       Ладони у него нежные — поутру оттого что купает в росе. Коснулся Микова лица, стоило опуститься к ним, — умыл.       После — поцелуями       уста горячее, чем у валькирий       притих девицей.       Кто первый?       Им с Эрвином вроде как не привыкать — ласкались же до Мика. А что мчаться надобно прочь поджав хвост — не чувствовал.       Чувствовал — в своей стае. Даже с этим переярком.       Коснулся ажно его шрама, недавно ещё целованного       словно родимого брата       птицы Железного леса клевали?       Ну тише, тише.       — Зверя моего обидели, — запричитал Леви, сидя пред ними, — склонил голову, наблюдая. — Говариваю-наговариваю — а покамест шрам не сходит…       Кто оставил?       Не спросил. Леви, вздохнув, припал вдруг к Микову плечу виском.       Щёку       нос       кольнуло травами.       Его запахом.       Помнил — что нагой. Что одетый — сам.       А Эрвин?       На нём лишь льняная рубаха и броки.       Пекло рот — Леви припал вновь, точно голодный волчонок       тяв! тяв!       волки не лают       ты — не из нашей породы       мягче. легче. нежнее.       Лисёнок.       Леви отстранился — ненадолго, глянув только на Эрвина.       Руку продев под пояс Миковых броков, ухмыльнулся:       — Тоже есть чем хвастать.       — Да ну? — поддел Эрвин.       — А ты пощупай, — глянул на него Мик.       Леви вновь зашикал       травы зашептались?       утешил зверей — точно рассвет после битвы.       Такой же — румяный.       От крови?       В ритуалах он не участвовал. Своя прилила.       Опустишь взгляд к его чреслам — убедишься.       — Так и будете мною любоваться? — прищурился он, опустившись на подогнутые коленки.       Точно жрец — во храме.       Любовались. А что?       Там-тут — везде ты ладненький, точно гобелен. Проденешь касанием, как иглой, — зарумянишься ярче.       Словно заклинал       словами то ли, взглядом, что ли       а Мик всё ж таки разоблачился.       Не один — Эрвин явил наконец своё тело. Богами не обласканное — проклятое.       Всюду — шрамы. Леви взялся их латать пальцами — коснулся широкой груди, опоясал под ней мышцы, ткнулся в чресла.       Меж.       И Мика не обидел — перстами обняв уд.       Оттуда капнуло — что медовуха.       Пей.       Тоже — заклинали?       Ты мне подвластен.       Леви слизнул, окропив уста, — улыбнулся с прищуром       лисёнок       а я       а я       глупый переярок его окликнул.       Ткнулся сперва носом в шею — как в душном логове в грозу       пригрёб — не руками, лапищами       на самые чресла — к разбухшему от заклинающих пальцев уду.       — Не хочешь делиться, зверь мой? — склонил голову Леви — в лицо заглядывая. — Он не отнимет…       он часть стаи.       Тени от Эрвиновых ладоней на его теле разбавились.       Дозволишь?       Мик вопросил взглядом       без рыка, без ворчания       ав!       подался к Леви       иди-ко-мне       не в три слова — в одно.       Вот так.       Перетащил его — тёплого, будто уголёк       мягкий       жадный — лобзаться полез       словно глотнул медовухи.       Эрвинов хмель. Ещё теплеющий на его маленьком языке.       Выставил — прочертил им от Микова подбородка до переносья       глотка чернела       розовела — мякоть языка       напои меня       опои       отрави — как тем пойлом       слюна моя — сгодится.       Пальчики его творили свои ритуалы — то чертили руны на Миковой груди, то прихватывали уд.       Дыхание путалось колтунами.       Своё. Его. Эрвиново. Костров.       Леса.       Подглядывал за ними — как любопытный отрок.       Поутру с ветром пошлёт весть — реке. А она — горам. А горы       словно обрушились — придавили грудь       что он там искал касаниями? сердце?       веришь — человечье.       Опять — твои чары?       Когда он отстранился       поласкал загривок Эрвина       стало только тяжелее.       Он-то сладит со шрамами. А я как — с давленой грудиной?       Так что Мик не отставал. Не отставал — и Эрвин.       Опрокинули Леви вдвоём — чарами       тише тише       он не защитился.       Подтянул только к груди коленки — и поверх разлома задка вытянул стопы, как звериные лапы.       — Ну? — подначил под опавшим с головы венком. — Смелее. Смелее же…       Не дать ему       глупому переярку       опередить       вкусить — соль с Левиной кожи под маленьким удом       ниже — вдоль разлома, точно фьорд       и не такие покорял.       Взялся заклинать языком       ай! а       наверно щетина кололась.       Терпи. Терпи.       Мне же       не одному       не терпится.       Щёку обожгло кипятком — от Эрвинова языка       склонился ниже       ниже       к сырому от слюны лону — тоже.       Мешалась эликсиром.       Глотнёшь       не горький — слаще       кошмары не привидятся — воплотится только одно желание за другим.       У тебя их       глупый переярок       много?       По звезде — на каждое.       — О, Фрейр… — зашептал Леви       вторил кострам       они не насытятся — тот, что вблизи       накормится стонами-вдохами       утешится — как волчонок, насосавшись молока.       — Чт-же-вы-тврите… — просипел Леви — только что бёдрышки свои не подкидывал навстречу — во рты       как угли — в костёр       дичал внутренний — кидался на Эрвина       глупый переярок       дыхание мешали над крохотным его зевом — тёрлись щеками, будто звери над свежим мясным лоскутом.       Эрвин опередил — накрыл ртом ждущее лоно.       Скармливал ему       как костру — стоны       язык.       — Иди ко мне, бирюк, — поманил Леви — дал возлечь с ним рядом. Сам — касанием языка, как волчица, утёр Мику губы. — Зверь мой ещё молодой. Алчный… А! Не-кусйся-там…       Он вздрогнул — притих, губами примкнув к Миковой щеке.       — А ты — не ворчи. Лучше…       Не выговорил       во рту — пламя, опалившее от глотки до нёба       Мик попробовал — обжёгся       ниже, опаляясь, — сосцы-угольки поласкав пальцами да ртом       языком оборачивал — вдавливая, точно в надежде на молозиво.       Леви хныкнул — шевельнулся — чресла его наконец освободились.       Глянешь Эрвину в глаза — прикуёт взглядом.       Глупый переярок.       А видом — делился       погляди на него       перстами размыкая слюнявый мясистый зев       он же просит       умоляет       лисица в течке       костёр смеётся.       — Ти-и-ише-тишетише, — зашептал Эрвин.       Костру? Леви?       Самому себе. Мику.       Пламя пузырилось внизу живота — касанием не потушить.       Не погаснет и от поцелуя валькирии.       Леви привлёк их к себе вновь — сам оставаясь меж.       Тёплый — ломоть солнца на поверхности реки.       Лизнёшь — не напьёшься.       Пот его солонее крови.       На шее — сластил, как мёд.       С Эрвином им бы впору шептаться       давние любовники       помалкивали — ласкались взглядами.       Мне дай. Хоть один. Что́ тебе этот глупый переярок…       Будто услышав — Леви повернул голову, скормив пару поцелуев       терпкие, как сырое мясо       внизу у него — скользко от сала.       Припасливые.       Хотел было обронить — поцелуи закупорили глотку, как пчелиный воск — глаза драуга.       Толкнулся в Левино пылающее нутро перстом       почуял Эрвинов       там густо — как от бабьих соков.       Леви дрогнул плечиком — призвав будто поцеловать       лизнуть       прикусить — зарубцевать резцами.       А вдруг       дёсны чесались       прорежутся клыки.       — М-хм-да, — кивнул он — шевельнуться попробовав       куда ты       куда, глупая лисица       замер — запертый, точно пролив меж скал.       Запрокинул только ножку на Эрвиново бедро       кликнул от распёршего его мяса       призвал Мика — утешить поцелуем за ухом.       Там пахло горькой полынью и зверобоем.       Отведаешь?       Выйди, выйди, волчий дух.       — Надо его буявым брать, — промолвил Эрвин — взглядом стрельнул в криночку у костра.       Надоть так надоть.       Мик смазался жиром — а пока не толкался. Наблюдал только — как мечется блеск браслета на Левиной щиколотке       дёргается белёсая коленка       ресницы       плечико.       Коснёшься — он рассеется, как дым костра       Волосы его       Мик упёрся в бритый затылок носом       пахли диким пламенем.       Это средь людей не ходит — и даже не гостит.       — Леви… — шепнул ему.       Можно?       Губы жгло — точно испил полыни.       — Мо-ожно, — погладил он Миково лицо, заведя ладонь. — Мо-ожно, мой ла-асковый. Мои неж… нежные…       Дышал — ртом       защипнул Миковой сальной ладонью       толчок       облёк маковку елды тесный жар       чувствовал, замерев, Эрвинов уд       биение его сердца       бм бм бм       как своего.       Пальцы путали — на Левиной мокрой талии       у шеи — где лоснится жиром кожа       на животике.       Чудилось       дурной сон       его распёрло от двух удов сразу — словно вот-вот ощенится.       — Ну… Ну-же-не-жлейте-мня, — шептал, глаза смыкая.       Молился своим богам       исчислял устами всех — а не горел       не как Мик       пламя       не из костра ли?       набросилось, как на волчью шкуру, — жрало его от макушки до грудины до живота до корневища уда       его кроны — распустившейся внутри.       Из-за его плечика видел только Эрвинов взгляд — одичалый       глупый переярок       шрам       морщился?       растрескал лицо, точно молния — поверхность земли       ты под нею бывал?       там кипяток?       как в нём       в Леви       где изнанка кишки объяла их обоих.       Снаружи — только ручонки       выпростал — ветви ясеня       он тоже цветёт — поцелуями в самую длань       положи их в свои зелья.       Теперь       о фрейр       теперь они станут сладкими?       ка-хорошо-как-же       скажи       сладкий ты дивный как берёшь       шёпот. шёпот. шёпот.       — Я-сейч… Ш… А! А-амх…       Под его ноготками на Эрвиновом плече пятнела кровь.       Слижешь?       Скормил Мику — рот обагрился солью       следами жира       его семени       голова кружилась.       Ты разум мне заволок?       Внове опоил — отравило рассудок.       Толкнуться. Жёстче. Два. Три       вместе с биением сердца       дааадада дайте мне своё-семя-наплните-мня-а!       разрослось до самой глотки — вместе с удами в его лоне словно повязывали его узлами маленький ненасытный манкий       лисёнок.       Он вздрогнул. Хохотнул?       Перед глазами прояснилось — будто вынырнул из сна.       По лисьим-волчьим следам — наружу.       Мик отпустил наконец его загривок — облизнулся от соли.       — М-м, — сморщил нос Леви, — дикие же вы звери… Поглядите! Поглядите, что вы со мной натворили.       Побранился — и притих вместе с костерком.       А песни вдалеке?       Ещё плескались — не разливались реками.       Молчали — оттого что не ворочался язык, истёршись под поцелуями — словно лезвие клинка.       Чивкнула где-то ночная птица.       — Должен был догадаться, — промолвил наконец Мик.       — О чём?       — Что переярку любо тебя еть.       — Так и тебе, бирюк, — хохотнул Леви.       Он извернулся — кое-как, выпустив их уды, лёг на живот меж.       Лик — краше девичьего.       — Я-то вам на что, — сказал Мик.       Эрвин помалкивал, вперившись ввысь.       Не у меня вызнавай ответ.       Куда тебе. Для Левиного мира дикий, моему — чужой.       — Видишь шрам у Эрвина? — мизинец выпростав, прочертил вдоль его щеки Леви.       — Ну вижу. Так и что ж?       — А давно ль он у него?       — Мне почём знать. Только, помнится… — прикинул Мик, — до лета шрама у него не водилось. Так и что ж?       — А он прямё-охонько в Железный лес хаживал — и обратно.       Леви кулачком, что дитя, подпёр подбородок.       — Ну и что ж… там? — устремил Мик на Эрвина взор.       — Волки, — отвечал. — Да темнее, чем, небось, в Фимбульветр.       Отогнал её рыком?       Её и всех мертвецов.       Ты сладишь. Тебе, говаривают, Фенрир ежели не в отцы годится       как мне       так в отчимы — точно.       — Чего ж ты там позабыл? — вопросил Мик.       Окромя, конечно, души.       Её — нема. А вот сердце он как-то сберёг.       — Я его отправил, — отвечал Леви, сощурившись. — За болиголовом да ногтями драуга.       — На кой тебе эта дрянь?       — На зельице. Думаешь, бирюк, отчего дурные сны тебе принесло?       На устах его затаилась улыбка — дал отведать.       — Зельице… — повторил за ним Мик — под Эрвинов смешок. — И ты, переярок, знал?       — Он и меня тогда опоил. А уж потом — к тебе навострился.       Только из его рук — сластит, хоть и отрава.       — От Хельхейма вас убережёт, — прошептал Леви, — убережёт и врата в Вальгаллу откроет. Оба вы мне по сердцу.       Сказал — и притих, вновь меж ними пригревшись.       Шевельнёшься       сон потревожишь?       царапнет.       Лисицам, верно, снятся волчьи хвосты. Лисенятам — их сердца.