дети фенрировы

      Готов?       Леви не спрашивает — наблюдает.       Ждёт ответов. На языке — ни одного.       А мольбы? А просьбы?       Ты же всё-таки       или…       не божество.       Так — всего-то им прислужник.       Эрвин вдохнул глубже — в пещере пахло сыростью и плесенью       Леви?       волчьим подшёрстком.       Покосился на Мика       глупый переярок       наблюдал — пламени дав сплясать в глазах.       Этот волк — конечно, старше да опытнее.       Токмо       ха!       в жизни не видал следов варгов из Ярнвида.       Эрвин — по ним ступал.       Оттого, наверное, и тьма густилась в сердце.       А ежели пожелал бы из следов напиться?       Поглотила бы       ты не спасёшь меня       целиком.       — Готов? — вслух спросил Леви.       В руках у него — кринка да колдовство.       Впиталось в ладони — не отодрать.       Эрвин вдохнул глубже — дал тело покромсать мурашкам.       Это-то что-о — не Тюрфинг ведь…       Клинков бояться не смей.       Колдовства — остерегайся.       Особливо — ежели его впитали такие нежные       умелые       мягкие руки.       Из волка — в ручную псину.       — Рано ему, — промолвил Мик, сев у каменного свода. — Щенок ещё больно. Головёнка не соображает.       — Не тебе решать, — рыкнул на него Эрвин.       И без белены       из волка — в ручную псину       лязгал, словно цепями.       Не сдерживали. Надо ли?       Ковать — так крепче Глейпнира.       — Не мне, — согласился Мик с ухмылкой, — но богам. Кумекаю, дозволили ль тебе. Только и всего. А обрекать себя на их гнев…       утянуть под землю — обернуться драугом.       Эрвин глянул на Леви.       Возьми мои ногти. Волосы, зубы, кости — всё забери.       Ничего не оставь.       Мик примолк — на Леви обративши взгляд.       Из волка — в ручную псину.       Он приподнял ладонь, отставив кринку, — будто заклиная       приблизился       мазнуло под носом ароматом       зверобоя?       трав.       Шрамы мои тебе не исцелить-не залатать. Так к чему стараться?       Пусть из них наружу брызгает не сукровица — тьма.       Подставляй жмени.       Он взглянул в лицо — обошёл кругом       вдохом — громче       словно следами чертил клеть.       Остановился вновь — подле.       — В моём сне, — промолвил вполголоса, — у тебя не человечьи ноги и очи. Звериные.       — Волчьи?       — А уж сны, — продолжил — ни кивнув, ни мотнув головой, — нам богами ниспосланы. Фюльгья тебе давеча не являлась?       — По пятам шла.       — Это добрый знак. Ты готов.       — Молод он ещё, — вздохнул Мик, не поднявшись.       Леви метнул в него взгляд — замер.       Под воротом рубахи       своя? Эрвинова? Микова?       теплела кожа.       Там — гуще пахнет зверобоем?       А то и волчьим подшёрстком.       — Молод, — согласился, едва улыбнувшись, — а богам и вовсе вечное дитя. Так и что же? Никого из своих чад не пожалеют. Коль ступил на Сигдирову тропу…       — Леви…       — …будь готов к тому, что она сопроводит тебя в волчье логово.       — Молодняк, — надавил Мик, — случается, волчью шкуру опосля не скидывает.       — Сдерём, — заверил Леви.       — Такое даже тебе не под силу.       — Сомневаешься, бирюк?       Пламя факелов что-то зашептало.       То ли утешало, то ли — Мику приговаривало       не смей не лезь не       подумай.       Хорошенько — пока властвуешь над человечьим разумом.       — Вот так — запросто — из переярка в бирюки не перекинуться, — хохотнул, словно залаяв, Мик.       Волки не лают.       Стало быть, из тебя вышла ручная псина.       Леви не ответил — забрал кринку и вернулся к Эрвину.       Запах зверобоя       трав       мёда?       Оттого что протягивал к лицу.       Не от пойла — от его рук.       — Испей, — улыбнулся едва. — Что любо богам, то и от тебя не должно утаиться.       — А что же опосля? — спросил Эрвин — не поднося покамест кринку к губам.       — Дале боги тебе укажут путь.       — А ты?       — И я, — мигнул глазами Леви. — Ты сразу меня узнаешь.       — Попробуй перепутать, — хмыкнул Мик в стороне.       Леви не сказал ни слова.       Не повернул головы.       На Эрвинову       колени подогнулись       возложил ладонь — вынудив опуститься.       Пред глазами — только тоненький его поясок с бронзой.       Оттого что серебро жжёт кожу?       Совсем как нам — волчьи шкуры.       — Испей, — прошептал он — уговаривая, словно мать — непоседливое дитя перед сном.       Гладил по волосам — так же, будто чадо в зыбке.       Споёшь мне колыбельную?       Хоть одну. Про волков, что сжирают луну и солнце.       Приподняв кринку, Эрвин припал к каёмке       накренил       испил.       Горько?       И защипало, кажется, язык       словно пламенем кузнечным опалило       а то и — серебром, как волчью шкуру       как Левину кожу       я коснусь тебя.       Не руками. Лапами?       Проглочу, как варги — луну да солнце.       — Тише, — только и молвил он.       Только ли?       Из уст — песня       внимай, внимай       не останься глух.       Что это?       То ли сам спросил, то ли — бирюк       то ли пролаял       оттого что больше       не человек       не волк — ручная псина.       Подчинюсь твоим словам       рукам       взгляду — словно хозяйскому.       Не ешь. Сиди смирно. Не       пахло мёдом.       Не тяни ко мне свои рученьки.       Опасно. Могу и укусить       прокусить       сжевать — только косточки на зубах захрустят-полопаются.       Он тянул руку, читая заклинание       не ешь не ешь       не пытался.       — Не скалься.       Голос.       Чей?       Не хозяйский.       Я тоже — выучусь рычать       ш-ш-ш       пламя подпевало?       Хозяину.       Пред глазами плыло — нашёл ими только Левину ладонь       лизнул       покорён тебе       покорён тобой       мёд с неё капал?       Прямо, казалось, на язык.       Я принесу тебе всё — взамен.       Напою — песен и чем угодно.       Человечьих? Волчьих.       Они       за ним!       тоже просятся наружу — словно люди из волчьих шкур.       Под ногами       лапами?       стелилась густая трава.       Одуванчики кланялись.       Зверобой?       Восставал, как конунг над хирдом.       Веди меня по волчьим тропам.       Ночной ветер ворошил вспотевшие волосы       шкуру?       отгони хвостом — раз-раз-раз по бокам.       Теперь — испугается?       Вскинул голову — небо взирало бельмом луны, словно Один — единственным оком.       Примешь в свой хирд?       Он обещал       звезда зажглась ярче       он обещал замолвить за меня слово.       Побежал — вслед за звездой.       Если её проглотить — вспорет волчье брюхо?

* * *

      Шёпот.       Песня?       До чего же дивная…       То травы       цветы       клонятся, верно, к самому уху.       Обещают — ни луне боле не взойти, ни солнцу.       Распахнёшь глаза       попробуй       а там — вечная тьма, будто Фенрир обрушился брюхом.       Дозволил проглотить звезду?       Вырвал       как моё имя?       у него сам — из пасти.       Отнять попробуешь — зарычу.       — Ти-ише, тише, — прошептали где-то сверху.       Приласкали щёку.       Словно на неё опустился лепесток.       Вдохнул — кажется, медоноса.       — Это пройдёт, — прошептали вновь. — Пройдёт, мой ласковый. Сбрось шкуру волчью — обрасти человечьей плотью.       Повернул голову       мой ласковый       носом — упёрся в центр чьей-то ладони.       Вдохнул. Лизнул.       Хозяйская.       — Говорил же — щенок ещё, — промолвил голос где-то в глубине.       — Так всегда бывает после первого полного обращения.       — Много ты волков видал, а? Ну? Много?       — Не в яви. Ему — уже пора.       Хозяин вновь зашептал       сбрось шкуру волчью       гладил       обрасти человечьей плотью       заклинал.       — Ну? — продолжал напирать голос из тьмы. — Хорошо ль ему сделалось, а? Шкуру еле-еле сволокли…       — Это пройдёт, — повторил хозяин — продолжил напевать.       — Да ежели бы…       — Счастье, что ты помог брату, — прервал он песню.       — Никакой он мне не брат. Глупый переярок…       — Тому боги свидетели были. Не отвертишься.       — Ну-ну. И разум мне задурили. И ты… Локи сынок.       — Что тут скажешь…       Что тут возразишь.       — Он ещё не очухался, — заметил голос из глубины. — Не очухался, точно говорю. Лижет вон тебе руки, как псина. Отойди. Брысь, кому велю! Пока не сожрал.       — Ш-ш-ш, — только и прошелестел хозяин. — Не волнуй его. Видишь — как дышит…       — Леви.       Имя хозяина.       Как смеешь       леви       произносить его вслух?       Разомкнул глаза       как моё имя?       увидал пред собой темноту.       Пока хозяин       Леви       не растворил её — отведя прочь ладонь.       — Ты дома, — улыбнулся, вглядываясь.       Как моё имя?       — Помнишь что-нибудь?       Кроме света звезды — ничего.       Что с нею стало?       Опробовал ощупать брюхо       волчье-не-волчье       не топорщатся ли её углы.       Помотал ему в ответ головой.       — Случается, — изрёк Леви, не отмыкая взора от его лица. — С молодыми волками не редкость. Спроси у Мика — авось то же самое прошёл по воле богов.       Из темноты фыркнули — словно пёс мокрым носом.       Повернул голову — почуяв крови зов.       — Хорошо ещё, что никого не сожрал, — заметил он, вытянувшись во весь рост.       Встав — с табуретки, оказалось.       Оказалось — в хижине.       Кому принадлежит?       В ней пахло       хозяином       зверобоем и мёдом.       Травы — унял. Оттого, верно, и войти смогли.       Сам ли? На своих ли       лапах       ногах?       — Где я? — только и спросил.       Не скулёж, не лай.       Как моё имя?       — Мик, твой добрый брат, принёс тебя сюда, Эрвин, — промолвил Леви.       — Принёс…       Узнал своё имя.       С ним словно возвращалась в уста речь.       — Боле, — начал Мик, возвышаясь над Леви, — я на подобное — не ходок. Только ради…       тебя.       Не Эрвина.       В грудине что-то бултыхнулось — словно волчий бок о клеть.       Нельзя, нельзя.       Нельзя, пока он не дозволит.       Мик потёр плечо, едва встретив Эрвинов взор.       Примолк.       Как с тобой — по-человечьи али по-волчьи?       Пахло кровью.       — Я… его ранил? — спросил Эрвин, не отведя от Мика взгляда.       — Это пройдёт, — повторил Леви.       — Мы с тобой сцепились, — ответил Мик, кивнув.       Не в согласие — погляди, мол.       Погляди на свои       лапы       руки.       Да и под языком, кажется, горчило от чужой крови.       От своей?       Словно вылизывал шкуру — под стать волкам.       Оглядев себя в полумраке пламени от китового жира — пригляделся к примочкам.       На груди-животе-чреслах.       Что со мной.       Слюна, видать, не целебная — ядовитая.       — Отчего…       — Он, — промолвил Мик, перебив, — едва-едва содрал с тебя шкуру.       — Содрал?       — Пришлось, — погасил улыбку Леви — оглядывая лицо. — Иначе…       навсегда остался бы волком.       С тобой       глянул на Мика       разве такого не случалось?       Его волк, верно, в клети на замке.       На моей — всего-то засов. Легко — плечом проломишь и       только ради       тебя — ухватить за ладонь.       — Я здесь, — уверил Леви шёпотом — руки не отнял. — И всегда был с тобой.       Влас у него чернявый — точно ночное небо.       Краешки губ — острее звёздных лучей.       Вот отчего не нашёл её внутри — в брюхе.       Сияла — пред.       — Я о тебе позабочусь, — промолвил Леви.       Хозяин?       Не кусай руку.       Он бы позволил — наверняка. И Мик бы его не предостерёг.       Поддался бы утешениям — это пройдёт, это пройдёт, это       закипало только внутри.       Отвар       напоил ещё одним?       до сих пор обволакивал.       Договорился ведь       с самим собой, с Миком, с богами       ни-че-го не брать из его рук.       Только — из уст.       Он наклонился — ну, вкушай.       — Что ты творишь? — спросил Мик.       Словно волчьи зубы щёлкнули.       — Его нужно утешить.       — Утешить…       — Показать — он здесь. Со мной. С нами. С людьми.       И боле ни у кого из пасти не надобно выгрызать звёзды.       Стало теплее. Тяжелее?       Леви взобрался сверху.       Выпрямился — ладонями упёршись в живот. Не ниже.       Не выше. Словно знал — биться там нечему.       Уже расколото.       — Если ты не слезешь…       — То что? — оборвал он предостережения Мика. — Тоже хочешь, бирюк?       — Он опасен, — попытался. — Сейчас. Я слышу отсюда, как у него кровь гудит.       — Меня чует, — ухмыльнулся Леви.       Отдавался — Эрвиновым рукам и полумраку.       — Ну вот. Уже и готов. Возьмёшь меня? По-во-о-олчьи…       Да тявкнул — дразнясь.       Волки не лают.       И ты молчи. Не то вырвется скулёж то ли рычание       кровь гудела       едва Мик приблизился.       Услышав — не отступил.       — Помалкивай давай, — бросил он. — Дождёшься — возьмусь воспитывать.       — Я бы посмотрел, — хохотнул Леви.       Ладонями — ввысь по Эрвиновому телу.       Прощупывал словно. Не осталась ли       ниже смотри       волчья шерсть.       Кровь гудела.       Не слушай её зова       заклинает — разорви       Мика — на части, требуху в Левином нутре — удом.       Просился, тыкаясь ему в промежье.       Мешало только сукно броков.       Снимай.       Снимай, говорю       рычу       упреждаю.       — Ладно-ладно, — улыбнулся Леви — вдавливаясь словно туже. — Будь по-твоему, мой ласковый.       — Взять его на привязь? — спросил Мик — склонив над ними голову.       — Он же ж не собака, — упрекнул Леви цоканьем языка.       А по голове погладил так, словно вот-вот — в конуру.       Не отправит.       Буду скулить, лизать руки, дам на шею набросить цепь — только       кровь гудела.       Не слушай её.       Обманывает — словно лисья сакма.       Шёл по ней       по запаху       по касаниям — взгляду.       Он призывал       по-во-о-олчьи       перевернуть его.       Хватом       только что зубами не за загривок       на койку.       Здесь ты видишь свои сны?       С волками, глотающими звёзды.       — Дай… Дай жир… — зашептал Леви — кивнув в сторону.       Шевельнулся — притёршись спиной       вскинул голову.       Давал укусить загривок — здесь       вабишь как сука       над воротом рубахи.       Не своя. Не егошняя.       Микова.       Признал по запаху       кровь гудела       и ты портки скидай       глушила ихние голоса.       А свой — отчего       окромя рычания       не пробивается?       Нешто — навсегда?       Верно, где-то       не в паху ли, где густо       осталась волчья шерсть.       — Тихо. Ти-и-ише, — уговаривал Леви — ладонь заведя к лицу. — Сейчас. Сйча… Мой ласковый.       Громче говори       вабишь как сука       поскуливай — на весь свой зачарованный дом.       Руки       лапы?       сами содрали с него броки — легли на нежную кожу — поверх да меж       где горячо       скользко       кто ему пособил?       от животного жира.       Мик о свои портки вытер тайком пальцы.       — Тоже скажешь — ритуал? — хмыкнул он.       А на койку — всё одно сел.       Нагой — только свет прикрыть и пытался все срамные места.       — Ещё понравится, — заверил Леви. — Вновь пройти захочешь, Мик.       Ты не зовёшь его       как меня       ласковым, ла-асковым       своим       любимым       избранным.       Он покамест теряет нить сакмы — ажно нюх не спасает.       Эрвин       так — моё имя?       не только — переярок да мой ла-асковый       не отлипал от него — притирался       удом       ближе.       Плавились — словно серебро да бронза.       Блестишь — в пламени.       Вот отчего воротился человечий рассудок       а речь? а речь?       я бы сказал тебе       вабишь как сука       какой ты ла-асковый, мягкий, трепетный, нежн       здесь — под местечком, где должен быть хвост.       — Ну, — повернул Леви голову — в руку, что посох, взяв Микову елду. — Возьми меня. По-волчьи. Как…       суку.       Вскрикнул — лицом опав к Миковым чреслам       притих.       Внутри       него — да в животе       жгло.       Хорошо? Больно?       А мне — каково, скажи?       Пока не ворочается по-человечьи язык       я бы сказал тебе — а могу только скулить       порыкивать       пыхтеть — в бритый затылок и потную шею       хвататься за мокрые сальные гачи       стой стой стой       чтобы взять сильнее       ахда-а-дада-а да       чтобы вталкиваться глубже       замолчи — совсем как я, переставший понимать человечью речь.       Внимай — волчьей.       Сам — говори на ней.       Скулил — вобрав Миков уд в рот       дышал — ему в живот.       Терялись лица       слова       они друг с другом говорили?       только — взглядами.       Он       как сука его берёшь да?       не понимает волчьего языка.       Оттого что на теле — не волчья шерсть.       А у тебя вот — волчий взор.       Обернулся через плечо       лаская Мика правой рукой       проклял?       Вабил — бёдра вдавив в ладони.       Поговори со мной.       Шептал — едва размыкая слюнявый рот       скажи — какой я ла-асковый, мягкий, трепетный, нежн       средь фенрировых детей — чужак.       А любит       да! ты хоро-хоро-хоро-о-о       как своего.

* * *

      Скажи хоть слово.       Не на родном — на человечьем.       — Могли бы и без белены обойтись, — заметил Мик вполголоса — лёжа у стены. — Так и упросил бы — хочу по…       — А вам всё говори.       Понимать пора без слов.       Он крутанулся набок — к Эрвину.       Мику — подставив нагой зад.       Касание поползло — сличая словно Эрвиновы.       Там царапины? До крови? Мясо видать?       Под своими ногтями — ничего.       — Так это ты, — промолвил Эрвин — на человечьем, — повернув к Леви голову.       — Что — я?       — Ты меня вёл. Был звездой. Обратился…       — Ш-ш-ш, — прислонил Леви персты к его губам. — Озвучишь секрет — боле не обернусь.       Не в волка, как мы.       Ты Фенриру — чужое дитя. Оттого — самое любимое.