дети фенрировы

      Не смыкай глаза.       Иначе — она явится вновь.       Леви слышал от знахарей       не от вёльв       во снах?       В дремоте — чуть смеживши веки.       Она настигала метелью — ни закрыться, ни укрыться.       Законопатить двери да щели?       Найдёт ход — точно мышь в хибару.       Я, вообще-то, ни на что не годный — окромя чар.       Ни возвести дом, ни покрыть его крышей, ни       безрукий.       Ежели не помогал бы отварами да отговорами брюхатым бабам, они       все, все они       давно бы изгнали в глушь.       А то и — забили, что чумную псину.       Поделом тебе. Не разноси беды.       Ни на лапах, ни в слюне.       То и дело поутру             повечеру                   ночами       вглядывался в лес — точно овеянный чарами Фимбульветр.       Ступить       иди иди сюда       к ней?       Заткни уши.       Она       чьего имени ты боле не назовёшь ни вслух, ни про себя       утащит тебя прочь, точно зелигены — человечье дитя.       Вместо — кинет подменыша.       Вы бы меня узнали?       Не вопрошал ни вслух, ни про себя.       Вы бы меня узнали?       По устам, быть может, — из каких пьёте мёд поцелуев       по волосам       по коже       по всему — что истлеет в пламени, когда       не говори — ни вслух, ни про себя.       Смерти я боле не знаю.       Не ведаю.       Ни о своей — ни о вашей.       Ежели дошёл бы до девятого сна             коснулся ног — до сих пор холодны       ежели тронул бы внутри него шкатулку, где она хранит мотки судеб             погладил их — растёр, да не согрелись       кануло — прочь.       В бездонную Фенрирову пасть.       Руки не протягивай       сто́ишь целой конечности глупого переярка       откусит.       А ответов — не даст.       Леви глянул на ладони — пусты да холодны.       Ноги       бах!       стылые — будто до сих пор бродил по озёрному льду       бах!       видел лица под его толщей       ббах!       покойников? матери? своё?       — Леви, — послышалось за дверью его хижины, — отвори-ка.       Различил по голосу.       Коснулся — ног.       Ежели они       оба       тронут — хоть ладонями, хоть языком       оба       подцепят чумку.       Не пейте боле моей слюны.       — Леви! — крикнул Эрвин — после стука. — Отворяй давай, ну. Знаем же, что дома.       Как?       — Следы, — сказал Мик. — Твою ноженьку ни с чьей не попутать. Разве лишь с кроличьей лапкой.       Леви глянул на дверь       обхватил колени плотнее, не сойдя с ложа       вдохнул.       Слова не спрыгивали с губ?       Да и не выгонял — что козлят в месяц зегзицы.       Малы ещё.       Будто внове — учился говорить.       — Не-хдите, — промолвил наконец. — Не-нступйте-в-слды-мои.       — Чего ты там лопочешь? — проворчал Мик — вновь пристукнув по двери. — Открывай, право-слово. Который день на люди не кажешься.       — Комуха нашла? — послышалось от Эрвина.       — Так от нас-то нече таиться. Схоронился, что мышь зимой…       — Уходите, — бросил Леви. — Дверь заговорена.       — Да что…       — Прочь!       Тихо.       Словно оба — схоронились волками во взвенье.       Боле и не ступлю туда       не вдохну запаха волчьего подшёрстка       не пригреюсь у волчьего бока, что кутёнок       не       ступайте — прочь.       Дверь заговорена.       Лишь бы — не по моим следам.       Чумку подцепите.

* * *

      Они приходили каждый день.       Открыть им?       Леви не стал.       Схоронившись в хижине       как в лисьей норе       глядел лишь на дверь.       Не смыкал очей.       Не едал, не пил даже.       На что оно — мёртвым?       Это не сам выдумал — она, втащившая его в глубину восьмого сна.       Едва не утопила в девятом.       Может, оно и лучше?       Она обещала       клялась       голосом — словно у доброй чаровницы       что меня вновь — обнимет мать.       Окутывала теплом       своих рук? чужих?       будто и впрямь — материнских.       уговаривала остаться?       Почти       почти       поддался.       Пара шагов — и глубина сна окатила бы с головой, будто погрузился в ледяное озеро.       Единожды       иль дважды?       Леви хаживал к нему.       Ночью — когда никто, ажно некки, не станет тому свидетелем.       Озеро дремало — принакрывшись коркой льда, точно он сам — шкурами на ложе.       Волчьими.       Инда вдыхал их запах       родной — будто утыкался в Миков бок да Эрвинову шею       инда и плакал.       Не утешало ни молчаливое озеро, дремавшее под коркой льда, ни тьма в родной хижине.       Тоже — отвернулась?       Как от мёртвого.       Она боле не поёт мне песен и не шепчет сплетен.       Как ни пробовал разговорить.       Деревья       те и вовсе — в спячке, точно медведи       ему не собеседники.       Ветер — не хаживал в гости.       Зима только — навязывалась, словно надоедная девчонка.       Возьмёшь в невесты?       Куда мне — не знаю вкуса бабьей плоти да чужд девичьим голосам.       Сам — гожусь в их ряды.       Инда. Инда — ежели им       Миков бок, Эрвинова шея       захочется.       Вытерши слёзы, он вновь схоронился в своей норе.       Похороните меня.       Как положено       как мёртвого       предайте огню — пусть хоть он ласкает моё тело.       Нешто       ни Миков бок, ни Эрвинова шея       боле меня не согреет?       Вопрошал у озера.       Вопрошал у ветра.       Вопрошал у тьмы в родимой хижине.       Тишина.       Мёртвые       разве ты не знаешь?       не говорят.       И всё-таки — попробую.       Вдохнув, ночью Леви покинул свою нору       что лисица за егреями, прокрался дворами       начерпал в обувку — снега.       Ну и что?       Мёртвым — всё равно.       Коль холоден сам — сдружусь со льдом да снегом.       Тьма следовала за ним — точно охотница.       Эта       не молчаливая оттого что       не из родимого дома.       Эта — ворожила над Упсалой.       Кому             не мне       навешивала кошмары, как удавку       кому             не мне       добрые сны — как торквес.       Леви ощупал шею — ни того ни другого.       Запястье только не трогал.       И никому       даже — родимой тьме в своей норе       не являл.       Едва дошёл до Микова дома, в конюшне заволновались лошади.       Чуяли       локи сынок       чуяли — не тутошний.       Оттого что мертвец?       Оттого что пришёл       воротился       с того света.       Стучать он не стал.       Распахнул — скрипнула дверь       Трэллов не видать.       Остерегутся выйти?       В Миков дом он не единожды был хож — и ни разу девки, выкраденные с Хольмгарда, не подымали глаз.       Ни на хозяина, ни на Эрвина, ни на Леви.       Знали. Слушали. Шептались.       Полноте — дело прошлое…       Только воспоминания и береги — словно россыпь сокровищ в ларце.       Он прокрался       духом       в комнату, служившую Мику опочивальней.       Бывал       бывали       и здесь.       Замер в изножье его ложа.       Мик — спал.       Ты даже не слышишь?       Словно и впрямь — духа, которому не сыскать дорогу к телу.       Стёрла та, что тащила в девятый сон.       — Мик, — прошептал Леви.       Слушал его дыхание.       — Мик?       Внял — шумному вдоху.       Здесь тихо — и темно.       Только жирник освещал его плечо, повёрнутое прочь.       Мик?       Звал       мик мик мик       не вслух — уподобившись духу.       Он вдохнул       глубже?       повернулся — сдержал, что ли, по всему телу дрожь.       — Кто… — не договорил — схватившись за рукоять жирника и поднеся к Леви.       Узнаёшь?       Иль она чарами стёрла каждую черту — коснувшись?       Не руками — поцелуями.       — Какого варга ты тут делаешь посредь ночи? — проворчал Мик — жирник вернув на изголовье.       — Не спится.       — Не спится ему…       — Я…       — Днесь не отворяет, а ночесь…       — Я замёрз.       — Замёрз?       Леви покивал.       Нешто не видишь?       Он вгляделся       поначалу почудилось — поискал взглядом трэллов       вздохнул, вытерши ладонью лицо.       У тебя их две.       Я бы поместился — в одну       как в Эрвинову       но в обеих — может, станет теплее?       — Подь сюда, — велел, с ложа свесив голые ноги.       Леви — послушался.       Ждал.       Пока он стащит с него всё всё всё — оставив нагим, как дитя.       — Ляг, — попросил.       Не скомандовал, не велел.       Ежели так — подчинюсь вновь.       Тепло окатило под шкурами       словно погрузился в печь басту       сзади — горячее.       Повернувшись, посмотрел на него — молчаливого.       Разглядывал?       Точно на лице пытаясь сыскать её поцелуи.       Видишь? На веках вот.       И совсем не смываются.       — Я не желал тревожить, — промолвил Леви чуть слышно. — Я…       — Замёрз и не спишь. Со слухом-то у меня порядок.       А с сердцем?       Нешто закрыл его от меня навеки?       Леви коснулся его груди, сомкнув глаза.       Засова — всё-таки не нащупал.       — Что ж к переярку не пошёл? — спросил Мик.       — Не могу.       — Почему это вдруг?       — Это из-за меня он десницы лишился.       — Ну-ну, не веньгай. Это боги повелели. Он…       — …мог бы и отказаться.       Мик помолчал — вгляделся в него.       Ну, нашёл её поцелуи на веках?       Коснулся — только щеки, большим пальцем утерев под глазом.       — Не жалей о чужих жертвах, Леви, — сказал — и именем вынудил взглянуть в глаза. — Ежели такова чужая судьба, ты её не перешьёшь. Посмотри-ка на свои рученьки.       Все — исколол.       Просто не видать.       Мик поискал его холодную ладонь — обернул своей, согревая       лёд ну точно же       поцеловал даже.       Никогда, никогда прежде ты не кутал меня такой нежностью.       Точно отец — новорождённое дитя в льняное полотно.       Судьбу мне внове       коль с именем пристала       шить не станешь.       Так хоть позволь — завернуться в эту с головой.       Ежели в ней — обрёл вас обоих.       — Поспи, — сказал Мик.       — Я не…       — Что?       — Не могу спать.       — А со мной?       — С тобой…       — Я-то всю ночь глаз не сомкну.       — Из-за меня?       — Ну а из-за кого ещё. Надоть будет — всех варгов выгоню да ётунам глотки перегрызу.       — Из-за меня?       Боле он ничего не сказал.       Улыбнулся лишь       едва-едва       да поцелуем коснулся его век       один-второй       закололо глаза, как иглами?       третий — в переносье.       Как покойника.       Мик не отпускал его руки — словно не давал провалиться на тот свет.       Знаешь       поспи мой милый       лучше — останусь в этой тьме.

* * *

      Проснулся со вдохом.       Будто первым — на этом свете.       Поискал глазами       мать?       не нашёл.       Только тень Мика, уже одетого в киртл, — совсем рядом.       — Ну? Как спалось? — коснулся Левиной руки он.       Кажется, никто не тащил в девятый сон.       Кажется, никто — не оставил навеки в восьмом.       Потёрши глаз, Леви сел — шкуры спали на коленки.       Комната — белесоватая от утреннего света.       — Ты и впрямь меня всю ночь караулил? — спросил, поглядев на Мика.       — Впрямь.       — А…       — Заел ажно пару варгов.       — Варгов…       — Не упомнишь?       Леви помотал головой.       Не пахло ни кровью, ни волчьим подшёрстком.       Вдохни глубже.       Мик расхохотался вдруг — тронув его за плечо.       — Да какие уж тут варги… Никого. Знай себе посапывал. Какие сны повидал?       О далёких землях, поведал, — каких не сыскать на этом свете.       Только там — весна.       И верно, Фенрир — никогда не сорвётся с цепи.       — Боги тебя вознаградят, Мик.       — Так уже.       Леви тронул — веко       левое, правое       на них ещё теплились его поцелуи.       Тот, что в переносицу, — пламенел, что уголь.       Так что трогать не стал.       Пусть хозяин — губы опаливает.       — Велю, чтобы кушанья подали тебе сюда. Эй, — поднявшись, Мик высунулся в ободверенки, — вскипятите-ка молока как следует и попотчуйте его лепёшками со скиром.       Он взглянул на Леви — вновь.       Утаил       проглотил?       вопрос.       Или — ответы.       Какие Леви стесал бы с него, точно шкуру с волка, а чуял — нет, не сподобится.       Едва подымались       хоть и отогретые       руки.       Едва — веки.       Но это — не от чар.       Это от твоих поцелуев — оказались больно тяжелы.       — Мне здесь не место, — сказал только, не подымая взора.       — Чушь не мели.       — Это твой дом.       — И он всегда для тебя отворён.       Эко заговорил…       Но щёлкать зубами не стал.       Кусаться — тоже.       На волчью доброту лисьим тявканьем не отплачивают.       Леви почесал ухо — подымая на него взор.       Мик не шевельнулся — словно стерёг ободверенки.       Думаешь, не сбегу?       Лисы — проныры.       Залезут ажно в мышью нору, а то — во взвенье…       — Поведай мне всё, — попросил чуть слышно Леви. — Поведай, как он… Поведай. Поведай, умоляю, Херфёдром тебя заклинаю и…       — Тш.       Леви замер.       Он — глянул за плечо.       Тутошний полумрак мне неродной — только тебя и слушается.       Чтоб не искусал руки, Леви спрятал их под шкуры.       — Он согласился сразу, — наконец заговорил Мик. — И упрашивать не надобно. Ему не было больно. Она, вёльва то бишь, всунула ему отвар. Уж не ведаю какой… Всунула — и он притих навроде. И как почнёт напевать над ним, что маменька — над зыбкой. Токмо он не желал, верно, слушать — всё отворачивался. Вот и весь сказ.       — Я думал, он артачился…       — Плохо ты знаешь переярка, — усмехнулся Мик. — Чего ожидать от того, кто в Ярнвид по велению твоему шастал?       Он подошёл       взгляда не оторвал       сел — совсем близ.       Так что Леви почуял запах талого снега — от его лица.       — Я его понимаю, — тронул ему щёку Мик. — Таперича — понимаю.       Чуть щипнул — будто капризное дитя.       И ты за меня — в Ярнвид пойдёшь?       — Когда ты спал рядом со мной, точно дитятя… Таперича, — повторил он, — я понял.       Носи это знание в себе — как проглоченные чары.

* * *

      В его доме тепло.       Нешто — в своём не навестишь тьму?       Она ведь тебя воспитала       её выкормыш       стала — почти что матерью.       Коли так — бранить не станет.       — Хочешь, — спросил как-то вечером Мик, — я притащу его?       Леви глянул на него.       Обещаешься? Грозишься?       Голос — мягче волчьего пуха.       — Сперва — отведи меня в басту, — попросил Леви.       Он склонил голову       будто пред своим конунгом       вышел из опочивальни прочь.       Верно, молвить с трэллами.       С Эрвином?       Его имя — вновь впитывалось в уста.       Я не забыл.       Я всё помню.       Даже — касания твоей руки — удержавшие от девятого сна.       А ежели бы…       Головой тряхнул.       — Ступай, — возвестил Мик, вернувшись. — Всё как ты повелишь. Только прикажи.       — Им? — повёл взглядом Леви в сторону ободверенков.       — И мне.       Всё как ты повелишь.       В басту тьма совсем неродная — попятилась, едва зашёл, точно суеверная старуха.       Станет перстами осенять плечи — как те, что на востоке?       Не спасёт.       А может, я и вовсе растерял       лазая из сна в сон       все свои чары.       Глянул на руки, омываясь из кадки, — чудились чистыми.       Не в пятнах волшбы.       Нешто — все вывелись, как плесень летом?       Это потому что отогрелся.       Меня высушили, обрядили, дали кров       заслуживаю?       Ничего — из этого.       Вслух       хоть и отогретый       об этом не говорил.       Трэллы — девицы со светлыми, что у Сиф, волосами — обрядили его в чистое.       Дали льняную рубаху, натянули киртл — простенький.       — Другое, — попросил Леви, отведя взор.       Девицы молчали — переглянувшись, что лесные пичуги.       Он, дескать, ещё и лисьи тявкает?       А ну — прочь в свою нору.       — Я сказал, другое, — повторил он. — Нарядное что имеется?       — Этот тоже хоро…       — Заклинаю.       Глянул на них обеих — наконец поднявших взгляды.       Взамен — каждой нагадаю по рукам да пятам.       Страшитесь?       На вашей родине       той, что на востоке       портунам, верно, при смерти секут лодыжки.       Моясь, Леви ощупывал всё свои.       Ни следа.       Только — остывшие давно поцелуи.       — Как прикажете, — наконец ответили ему.       Девицы переговорили на своём       восточное наречие — которым отпугивают портунов       и одна вышла из предбанника, где горел жирник.       Вернулась — с алым киртлом не впору.       Разодела Леви, будто обагрила кровью.       Жертвенной?       Может, так лучше.       Может, лучше себя вверить им лапам-когтям-клыкам       словно паре варгов.       На что вам гоняться за Соль да Мани.       Девицы провели его через заснеженный двор — не заглядывая в глаза.       Боялись углядеть в них топь?       Мик смотрел. Эрвин — вгляделся.       Теперь вот отряхивался от тины.       В доме Мика горели несколько жирников — да вспышки голосов.       Сердце будто горело.       Не берите в руки, глупые       не ешьте       оно прожжёт вам ладони да языки.       Затихли.       Услыхав Левины шаги?       Хоть и разулся, едва войдя, и отпустил кивком девиц.       Он прошёл             вглубь дома                   дальше — где дотлевали остатки их разговора.       Нашёл их взглядом — остановился в ободверенках.       — Леви, — услышал.       На Эрвина не глянул.       Словно на чужого.       Словно чужой.       Я — вам, хоть и дали приют Миковы руки.       — Леви, — позвал вновь Эрвин — поднялся с краешка ложа да, подступив, повернул к себе его голову. Одной — теперь — ладонью. — Погляди на меня, евклаз мой. Погляди. Ежели б я знал, что здесь ты…       — Ему нужен был покой, — перебил Мик.       Эрвин — не рыкнул в ответ.       На Леви — тоже.       И даже за руку не отомстишь?       Рукав киртла завязан под плечом узлом.       Чтобы туда — больше не струились чары.       Али чтобы оттуда?       — Леви…       Не молви.       Не зови.       Хотел бы сказать — а не вышло. Только язык укололо.       Ты даже не ведаешь       обними меня       сколько во мне червоточин.       Разве не чуешь вони гнили?       Нет. Прислонившись носом к виску       обними меня       вдыхал глубже.       Словно окунулся в горсти морошки.       Что-то шептал ещё             Леви не слыхал       вопрошал             не отвечал       подпустил — к широкой груди.       Вот бы спрятаться тебе за пазуху.       Мику — в карман.       Вы бы носили меня, как лисенёнка, — да не казали ребятне.       Выкармливали бы молоком да лаской.       Давали бы прозвища — будто у меня и не вострится зубов.       Да ведь?       Вскинув голову от Эрвиновой груди, Леви взглянул ему в лицо.       Почуяв — как его гладит всего одна рука.       — Теперь ты с нами, — поцеловал он в лоб.       Не прощаясь — привечая.       — Я-бльше-не-уйду, — пообещал Леви — поглядел на них обоих. — Правда.       — Гляди же, ссадим вот на привязь, — ухмыльнулся Мик — наклонившись, поцеловал в плечо.       И всё?       Я хочу быть лисенёнком — прятаться за пазухой и в кармане.       Да кормиться лаской.       Лис не целуют?       Может быть, и я притащил оттуда, где никто не бывал, — чумку.       — Иди сюда, — пригласил Эрвин.       Тоном, какого никогда от него не слыхал.       Словно       распробовав в поцелуе его послевкусие       выпив парного молока.       Он сел на краешек ложа — Леви дав забраться на чресла — да приголубил одной рукой, будто сироту.       От него пахло смолой — и чем-то, запах чего Леви запамятовал.       Понимаешь, она отнимает всё — затаскивая на глубину снов.       Только до жизни моей       жалкой, как у лисенёнка       не добралась.       — Можно мне?.. — спросил Мик позади.       Обернувшись, Леви кивнул.       Он сел рядом       примостился ближе       и они вдвоём — баюкали его, что лисенёнка.       Дадите мне ласки? Накормите поцелуями? Наградите прозвищами?       Будто весна — рыжей шкурой.       — Очень испужался, — прошептал Эрвин куда-то ему в лоб. Леви — кивнул. — Там страшно? Во снах.       Помотал головой.       — За меня?       Кивнул.       — И теперь — боязно?       Примолк.       Если только всё это — девятый сон.       Проверим?       Леви притронулся — к Эрвиновой руке, Миковой       поизучал их ладони, словно никогда прежде не держал       сомкнул глаза.       Всеотец завещал им бремя, какого не унести в зубах ни одному волку.       Лисенёнка стеречь       за пазухой, в кармане…       да выкармливать его поцелуями.