дети фенрировы

      Здесь душно.       Эрвин не вдыхал запаха.       Медовый да травяной — почти выветрился.       Болезнь       проклятие?       вытоптала его, словно зима — цветы.       Они взойдут по весне?       Не спрашивай ни вслух, ни у богов.       Мик — промолчит, боги — возьмутся насмешничать.       От них другого не жди.       Даже — от Рогнира.       А может…       — Пойти к нему, — промолвил Эрвин, не поднимая взгляда.       — Чего? Это к кому это?       — К Всеотцу на поклон. Упросить…       — Себя не слышь, переярок? Свипалла ни о чём не упрашивают. Особливо за так.       Я отдам ему глаз — свой вместо его, потерянного.       Дам его волкам распотрошить моё тело.       Стащу с себя кожу — на паруса Скидбладнира.       — Я попытал бы удачи, — покосился на него Эрвин. — Ты — не сделал ничего.       — Ничего? — крутанулся к нему Мик — глаза в полумраке блеснули. — Ничего, говоришь? Ах ты… Да я повсюду выспрашивал исцеление от этой лихоти. Вёльве чуть ли не руки лизал из соседнего поселения. Нет, скажешь?       Шагнул       приблизился       рухнул на корточки — чтоб заглянуть в глаза.       Совсем — близко. В них можно увидать тьму волчьих логовищ       они зовут меня?       умолкнуть — вдруг он обнажит клыки.       — Быть может, это ты — бездельничаешь, Эрвин? — спросил Мик вполголоса. — Бормочешь молитвы богам… упрашиваешь их… или себя? Чтобы они утешили. Умаслили тебя.       В его глазах — тьма волчьих логовищ.       Вдруг — я обнажу свои клыки?       Вместо клинков       смешно тебе?       они вопьются глубже.       Смех загрохотал на всю хижину — то ли Эрвин услышал, припав к его горлу.       Хотел бы — зубастым ртом.       В висках стучало — словно накрапывал проливной дождь.       Он пробудится после долгой зимы.       — Пере-ста… — донеслось сиплое с ложа.       Мик услыхал следом, скинувши Эрвина с себя, точно кусачего щенка.       Учись, мол. Зубы пускать не в бока соплеменников — в горло врагу.       Он невидим, как генгонгар во тьме склепа.       Не спускайся. Не выбраться.       Леви лежал на ложе — тонкие руки устроив поверх волчьих шкур.       Чудилось — содрали собственные.       До сих пор покалывало спину.       Мику, признавался по ночам, — бока.       Личико Леви сделалось белым — что иней.       Ётуны не придут за тобой?       Словно за потерянным дитя.       Загребут в ладони — унесут прочь в колыбель из снега и льда.       — Ежли-пдохну… — вдохнул Леви носом, отвернув голову, — вы ж… дру-дру раз-зорвёте… глотки.       — Ну-у, брехаешь.       Ладонь из Эрвиновой убрал.       То ли чтоб не растаять       сам — закованный в лёд       то ли — чтоб не застудить.       — Что нам для тебя сделать? — спросил Мик, сев на краешек его ложа. — Что за лихоть? Ну? Ведаешь же лучше нашего.       Леви сомкнул очи       как слепец?       или — погружаясь в сон.       В них — вечная весна заместо Фимбульветр.       Поведай о ней. Хоть словечко.       Молился ныне не богам — ему, присев у ложа на полу.       Вновь — обхватил ладонь       просыпал в неё поцелуи — точно семена цветов       запечатал.       Они взойдут по весне.       Взойдут — когда зима отступит, сложив ледяные копья.

* * *

      Я только одним глазком.       Леви обещается не вслух — в мыслях.       Ежели Хель услышит       внемлет       он пригубит из кринки.       Снаружи в дом скребётся зимний ветер.       Он обещается       коль не отопрёшь       кликнуть своего воеводу.       Не боюсь. Не боюсь. Не боюсь.       Говорю трижды — трижды же оглядываюсь за плечо.       Намедни явилась фюльгья — Леви отпугивал, шикая, словно шаловливого альва.       Что со мной сделаешь?       О чём упреждаешь?       Говоришь       то шёпотом, то громче       она заберёт мою душу?       Не отдам без боя.       Леви не хранит ни мечей, ни щитов — весь арсенал под языком да крышей.       Каждая скрутка бышидушника — заговорённая в полнолуние.       Ежели испить такой настой, обрастёшь бронёй крепче кольчуги.       О том и матушка рассказывала       локи сынок       и кое-кто ещё       чьи имена запамятовал       они утопли в глубине разума — и разложились там на руны футарка.       — Узреть дозволь, сулит ли сечь такую боль, что не сберечь ни разум свой, ни жизнь свою, скормить валькирьям — как зверью, — шепчет Леви над кринкой — пальцем ведёт по каёмке       по ходу солнца и звёзд, против       смыкает глаза       ветер скребётся?       Ветер — злой пёс, что зимой грызёт щиколотки до крови.       В хижине       пар изо рта?       тоже, кажется, студёно.       Пёс пригнал сюда своих щенков.       Они — тоже кусачие       Леви чувствует — как немеют руки       шумные       в ушах гудит       стоило пригубить из кринки.       На языке — сладит. Не горчит.       — Узреть дозволь, сулит ли сечь… — шепчет Леви       не боюсь не боюсь не боюсь       обернись — трижды       и узришь её лицо.       Она не прекрасна       не боюсь       не молода       не боюсь       не благосклонна       не боюсь       не слушает.       В её морщинистых ладонях заключён вечный холод.       А псы снаружи — ей слуги.

* * *

      Эрвин прислушался.       Стужа постукивала в дверь?       Ежели она зайдёт сюда       дыхнёт холодом       потянет к тебе первому руки.       Не чтобы согреться — точно о солнце.       Чтобы забрать с собой.       У Левиного ложа — старый знахарь, пошептавший над его сомкнутыми веками.       Эрвин слушал.       Не понял — ни слова.       Ежели взглянуть ему в глаза       стужа стучит в дверь       ледяным взглядом окропит — как озёрной водой.       В таких ни одна ручейная лошадь не приживётся.       — Чего ж с ним? — спросил Мик, когда старик повернулся к ним.       Волосы — белее месяца в полнолуние.       — Прошлый заговор дали ему? — спросил он, не подняв взгляд.       — Ну.       — Я несть во рту его велел…       — …и со встречным не молвить. Как же ж, все заветы соблюдал, — покривился Мик.       — Значится, лукавите вы. Заговоры должны бы уж таки пособить ему, — покосился знахарь — как его имя? — на Леви. — А… На всё — воля богов. Инда не властны и заговоры, и хлаут, и мольбы в небес вышину… а то и — под землю глубоко.       — Значит, — рыкнул Мик, — ты плохо дбаешь, старик. И никакой великой силой боги тебя не наделили. А то и, глядишь, последние крохи ума отняли.       Стужа стучала в дверь?       Не отворили ей.       Колыхнулось пламя в жирнике — словно от чужого дыхания.       Эрвин поглядел на ложе.       Нешто — твой дух воспарил так высоко?       Знахарь вздохнул       Эрвин — на всякий случай шагнул к ложу       да занёс ладонь над пламенем жирника.       — Зима грядёт лютая, — промолвил вдруг. — Лютая, что волки.       Пальцы покалывало.       Загривок?       Точно отрастала волчья шерсть.       Эрвин мотнул головой       словно стряхивая её клоками       воззрился на старика.       Заместо стрел — взгляд.       Слыл когда-то       пока не отпустил волчьи клыки       ладным стрелком.       — Есть ли у тебя для нас совет? — спросил Мик.       Почуяв, видно, — как загудела волчья кровь.       Эрвинова ли? Своя?       — Живёт на севере одна вёльва, — не оторвал взгляда от пламени старик, — не то млада, не то стара… Говаривают, взглянула единожды она Хель в очи да с тех пор не видит света.       — Пособит? — нахмурился Эрвин.       — Это одним только богам ведомо.       — Значит, пойдём туда, — засуетился в хижине Мик, пригибая голову.       — Поспешите, — приложил старик персты к векам, — ибо грядёт Асагрим, сбирающий войско своё.       Пальцы покалывало.       Загривок?       Не волчья шерсть отрастала — мурашки стегали.

* * *

      Ветер обозлённый.       Эрвин чувствовал — не по тому, как царапал лапами лицо.       По тому, как выл в самое ухо.       Точно волк — которого выкурили из взвенья.       Он хоть и одиночка       в отличие от нас       а опасен.       Такие — легко цепляют на шкуру чумку, как репей.       Дыши тише.       Носы прятали в вороте вильчур. Из доспехов — ничего, что спасёт от клинков.       На поясе Мик берёг бурдюк с пойлом — глотнут, ежели станет совсем невмоготу.       Леви-то, верно, хуже?       Во снах — один. И никто не подаст руки.       Никак, заплутал?       Я сам готов нырнуть       с головой, как в озеро       в твои сны.       Нащупать их дно — и вытянуть тебя на поверхность.       Посмотри.       Посмотри — зима не вечна, и однажды вновь воссияет солнце.       Только сейчас, видно, колесницу Соль прогнали с неба бешеные варги.       — Не отставай, — бросил Мик, не обернувшись.       По скрипучим шагам, верно, слышал — Эрвин шёл следом, как по волчьей тропе.       — Думаешь, — начал Эрвин, уставившись ему в спину, — мы сыщем её?       — По нюху. От вёльв несёт мертвечиной. Особливо от рук.       От Левиных — мёдом и полынью.       Словно он никогда не встречался с Хель.       А с нами       дышит в щёки?       хаживает рядом.       Приглядывается — в свой чертог пригласить служить сегодня иль завтра.       — Я знаю, о чём ты помышляешь, — промолвил Мик, глянув всё-таки через плечо. — Дескать, он не такой. Другой. И всё, чего б ты о нём ни слыхал, — брехня иль сказки.       — Я не…       — Тебе похоть зеныши застит. А похоть — насмешка Фрейра.       — Видать, и над тобой потешился, — хмыкнул Эрвин, подобравшись к нему ближе.       Встретил только блик в светлых глазах.       Мик старше. Опытнее. И на шкуре его       видел сам       уж проглядывает седина.       А сколько ни скалится — ум-разум лапой меж ушей не вобьёт.       Будь он вожаком их маленькой стаи, ещё бы слушал.       Да не вожак — как громко ни вой на след колесницы Мани в небе.       — Шевелись давай, — нахмурился Мик — шаг ускорил. — Не то не поспеем до глубокой ночи.       — Дикая охота?       — Дикая охота. Думаешь, унесёшь ноги от Балейгра, ежели…       — Я так далече не заглядываю. Оно, может, и вовсе обойдёт.       Мик хохотнул             запрокинул голову                   разошёлся громче — так, что где-то закликало вороньё.       Не своего ль хозяина?       — Сколько слыхал о Дикой охоте… — утёр он уголок глаза костяшкой пальца, — а ни разу — чтоб, ежели заслышишь, обошло. Глупый ты переярок…       Прихватив Эрвина за загривок       словно пастью — не лапой       потащил через перелесок.       Вскинешь голову — деревья тянут ветви, как длани, в чернеющее небо.       Словно просят — избавления от проклятия       приглашают весну       поют о ней       ты слышишь?       печальные песни — что о безвременно ушедшей невесте.       Ты слышишь?       — Это ветер шумит, — бросил Мик.       Спросил Эрвин, верно, вслух.       — Ясное дело, — продолжил Мик, — заутре свиньи в хлеву солому жрали.       — Суеверья могут и загубить.       — Суеверье суеверью рознь, — пожал он плечами. — Что наша с тобой зазнобушка кровей Локи — в это я верю оченно. А вот что слюна у него, дескать, проклята — больше нет.       — Значится, раньше — верил?       — Больше нет, — повторил Мик.       Что-то гудело, как лёд на озере       выло?       дышало в спину?       обернись.       — Это ветер нас подгоняет, — бросил Мик, не повернувшись.       Ни к Эрвину, ни за спину.       В проклятую слюну верил и я — как девица в силу девяти цветов на солнцестояние.       Мои — распустились пуще.       И каждый лепесток       любит-не-любит…       нагадал вместе со счастьем пригубить горечей.       Что-то шуршало?       Словно сани — по свежему снегу       дублёная шкура в жарких кузнях       сны-сны-сны — твоя голова обрастает ими, как крона ясеня по весне листвой.       — Это ветер шепчется с деревьями, — бросил Мик, шмыгнув носом.       Обернись.       На меня. За меня.       Прислушайся.       Шёпот ветра с деревьями легко различить — он поёт колыбельную, словно сиротам — без матери-весны.       Этот шум       беги!       ни с чем не спутать.       Что-то горячее хлынуло в рот — не то лежалый снег, не то кровь, не то       знакомая горечь на языке, что белена.       От неё загривок покрывается шерстью — да зудят дёсны.       Самого себя — помнишь? знаешь?       Едва-едва.       Снег проминался под лапами — да перед глазами маячил Миков пушистый хвост.       Вой? Грохот?       Это не зима запирает засов пред весной       хоронит их?       это сани тащатся по снегу.       Ежели прислушаться — внемлешь рёву мертвецов.       Они толкают сани вперёд, они стерегут Балейгра, они       одно хорошо — что волчьи уши его не разбирают.

* * *

      Нос тянулся к теплу.       Эрвин тронул его — не волчий. Человечий.       Оттого запахи       он тебе брат?       чуял не так остро.       Вот — зола, вот — рябиновое варево, вот — морошковое.       И ещё — чьих-то рук.       Левиных?       вдохни глубже       Левиных?!       не мёд, не полынь.       — Новоявленный он, — раздался где-то в глубине хижины приглушённый голос Мика. — Ещё совсем дурень. Может и не сладить с силой.       — Но сюда — дошли.       — Дошли.       — Что, и Блинди не пленил вас в своё войско?       — И Хель. Ты с ней, говаривают, зналась…       — Ха! Уши волчьи — а слух медвежий.       Этот голос — чужой       то ли женский, то ли мужской       Эрвин навострил слух.       Не шевельнулся, не разомкнул глаз.       Чтобы не замолкли.       — Случается, и мудрые боги не видят, что прячется под шкурами, — усмехнулся Мик.       — Не-ет… дело в другом, — возразили ему. — Можешь лукавить пред любым богом — разве что Локи не перехитрить, как ни стара-айся. И Блинди. А коль считаешь иначе — ступай к Великому ясеню да провиси вниз головой дни да ночи.       Мик спорить не стал.       Только       кажется       вдохнул поглубже.       — Видать, — продолжил голос, — есть у вас ко мне дело, коль Блинди дозволил сюда прийти.       — Леви, — проронил Эрвин.       Словно пыльца сорвалась с весеннего цветка.       Хоть когда-то ещё — взойдут?       Они примолкли — уставились вроде как на него.       Три глаза. Миковых пара — да ещё один из полутьмы       Блинди?       не моргал.       — Ле-еви… — повторил голос — принадлежащий одноглазой.       Эрвин сел — оказалось, на подобии ложа.       Здесь — беличьи шкуры       пахло лесом       да тянуло мраком от углов.       Сунешь руку — засосут по самый локоть.       В одноглазом человеке       ле-еви       проморгавшись, Эрвин всё-таки признал женщину.       Костлявую — но с крепкими плечами.       Держит на себе целый мир?       Или — мрак этой хижины.       Сунешь руку — засосёт по самый локоть.       — Подь сюда, — позвал Мик.       Эрвин — подчинился, будто вожаку стаи. Сел рядом с ними за дубовый стол.       Вспоминал — что человек.       Она       всё-таки — женщина       ничего не спросила.       Только — коснулась Эрвинова лба       выгнала из памяти, как из стойла, образы       и они разбежались по разуму — звонкие, как подкованные упсальские кони.       Примолкла. Эрвин пригляделся к ней       будто она поминала весну       кашлянул в кулак.       Точно воспоминания, промчавшись по нему, вдавили копыта в темя.       — Чего молчишь? — спросил Мик.       Женщина сощурилась — так, что уголки глаз разрослись морщинами.       С сухой кожей — точно её проел мороз. С каштановыми волосами — точно никогда не видывала солнца.       Ни солнца, ни весны.       — Значится, ничего не увидала, — хмыкнул Мик.       — Сколько, — спросила она, не размыкая глаз, — он так лежит?       — Давненько. Третий день уж пошёл.       — А что ты увидела? — прошептал Эрвин, заглянув ей в лицо.       Хочешь знать?       Спросила взором. Дождалась кивка.       — Он не брат вам, — промолвила вёльва. — Твоих воспоминаний, переярок, хвата-ает, чтоб понять. Оттого и дошли до меня. Оттого Блинди вам не препятствовал.       — Пособишь? — спросил Мик.       — Пока он не узрел девятый сон.       — Девятый?       — После него он очей уже не разомкнёт. С богами, — постучала она пальцем по столу, — шутки плохи. А здесь, раз я вам понадобилась, без них вряд ли обошлось.       Она примолкла, сомкнув глаза.       Эрвин — переглянулся с Миком.       И стало тихо — словно нет ни зимы             ни Дикой охоты                   ничего       и вот-вот — пробудится весна.       Не спугнуть бы её хоть словом.       — Ханджи, — позвал Мик — и Эрвин обратил на вёльву взор, — нам неведомо, какой сон он видит. Авось и восьмой.       Не размыкая глаз — вытянула пред собой руку       вдохнула глубже       весну спугнула?       Стало будто холоднее.       Откуда чернота под её ногтями?       Словно жжёная снегами кожа.       — Отдай руку, — обратила она на Эрвина взгляд.       Уставилась — глубже.       У неё один глаз — что у Одина.       Второй пожертвовала не Мимиру — ётунам или кому похуже.       Оттого не понять — сколько ей лет.       — Руку? — только и повторил за ней Эрвин — сжав запястье правой.       — С чего б он? — спросил Мик.       — То веление богов. Вишь? Его фюльгья-я, — повела Ханджи взглядом прочь, — уже без десницы.       — Нет, — выронил он.       — Нет? — уставилась на него Ханджи.       Взор его       хоть и одного глаза       тоже словно поранил.       — Всё равно что подохнуть. Таким, как мы, — сказал Мик. — На что он хирду Одина?       — Значит, не шибко-то дорога вам ваша «зазнобушка», — оскалилась она. — Пока тискаетесь, узрит девятый сон и не откроет боле ясных своих глазонек… но как знаете, берсерки.       Ханджи поднялась — помешала варево в котелке поверх очага.       Сунешь туда руку       казалось — хочет накормить тьму       засосёт по самый локоть.       Эрвин почесал правый       глянул на Мика       следом — озарил взглядом этот дом.       Ежели выйти       прочь — в стужу       весна откажется от свиданий.       Не тронет дыханием ни цветы, ни деревья, ни реки       покорившись — Фимбульветр       ни тебя.       Какой по счёту сон ты видишь?       — Хорошо, — не отвёл Эрвин от Ханджи глаз.       — Хорошо? — обернулась она.       — Эрвин, — вскочил Мик — ладонями упёрся в стол, — а ну брось. Ты…       — Это вернёт Леви?       — А ежели он уже аж десятый сон видит? — нахмурился Мик.       — А ежели нет?       — Не упрямься, переярок. Ты…       — …словно великий Тюр! — воскликнула Ханджи.       Призвала тишину.       Только внутри       сердце?       что-то не унялось.       Эрвин сглотнул — попробовав напоить слюной.       Нет, не притихло.       В волчьей шкуре — давно поджал бы хвост да притулил голову к лапам.       — Эрвин… — начал было Мик — да Ханджи пихнула Эрвиново плечо:       — Пособи-ка ему, бирюк. Иль на что приволокся?       Больше он не возразил.       Эрвин — хотел послушать.       Просто так. Хоть и не внемлет ни одному слову.       Понимаешь, тогда — наша весна уже не разомкнёт очей.       Ханджи не суетилась — будто ей не впервой. Скакали только тени-полутени по хижине, как шальные дети.       Кричали?       То, конечно, мерещилось, мерещилось…       от рябинового отвара, силком влитого в рот       от её шёпота       от звона бронзовых бус.       Зрачков собственных глаз?       Словно камни — на дне оледеневшего озера.       Почувствовал — будто опустился туда сам       открой глаза, моя весна       ты видишь это в девятом сне?       конечности холодило.       Выбирайся на берег.       Там — не теплее.       Оттого что ещё не сошёл       сойдёт ли?       снег.       На потолке рассеялись огоньки — что следы весны.       — Крепко держи, — прозвучал Миков голос.       Возьмёшь меня в десятый сон?       Или — вместе покинем девятый.       Для женщины       что-то напевала в макушку       у неё слишком крепкие руки.       Опоила. Опоила — и не отпустит.       — Глубже вдохни, — шепнула, — вот так: а-а!.. И благодарить не вздумай.       Полыхнуло лезвие раскалённого Микова топора       глубже вдохни       крепко держи       его — за ледяную руку чтоб не дать шагнуть в десятый сон       держидержидержи       я не отпущу       пойду по твоим следам       на потолке — загорелись ярче       постой.

* * *

      Сон?       Рассеивался.       Леви разомкнул глаза — уставился в тёмный потолок, откуда свесились кишками мертвеца скрутки.       Тихо.       Я один в этом доме?       Как во сне       девятом?       куда затащила костлявая рука.       Леви помнил — она покрыта струпьями, как у утопленника.       Погладил свою       чешуёй не поросла?       вдохнул — не напоролся ни на одну.       Сел на ложе, потерев глаза, — только волчьи шкуры спали прочь.       Вдохнул       пахло медовухой       прислушался       чужие голоса?       притих.       Наблюдал за ними       сбросившими волчьи шкуры       покрытыми полумраком.       Полумраком — да багряными пятнами.       — Радуйся, что хозяйство целым осталось, — услышал Миков голос.       В ответ ему — слабый смешок       словно Эрвину не принадлежащий       вздох — следом.       Да пара гулких глотков из кружки.       Леви спустил ноги с ложа       пол студёный — чары уползли прочь, как прибрежные воды       метнулся к дубовому столу.       — Ну погляди-погляди, радость, — хмыкнул Мик. — Чары твои десницу-то обратно пришьют?       Поддался — когда Леви отпихнул его в плечо       уставился — на руку Эрвина       моргнул.       То, что от неё осталось.       Культю стянули жгутом да запеленали тряпьём.       Пахло кровью?       Кровью и мёдом.       Наступающей весной?       Она постучится прямиком в мою дверь — как только колесница Соль чаще станет бывать на небосводе.       — Эрвин… — позвал Леви.       Он откликнулся — взглядом.       Осоловелым — точно под действием чужих чар-зелий.       Поцеловать его?       Расколдовать       иди-к-мне       как заговорённого.       Он обнял — одной рукой — да дал припасть губами к тёплому-мокрому лбу.       Согнать — светлые прядки с него касаниями.       — Вот же ж каковы дела, — крякнул Мик, сев на скамью. — Отдал ради тебя целую руку. Лишь бы проснулся. Выходит… стоишь конечности дурного переярка.       Он хмыкнул, хлебнув медовухи.       — А впрочем, — облизнул губы, — и я бы отдал. Но она молвила, годится лишь он.       — Она?       — Вёльва, — мотнул он прочь головой. — Дескать, боги повелели его руки лишить. Видать, натворил ты делов, баский ты наш.       — Желал лишь Хель намерения вызнать. На вас.       — Ну и? Никак, помрём?       — Однажды.       Леви примолк — перевёл взгляд на Эрвина       всё ещё обнимая его голову, да давая обнимать себя, да роняя слёзы       поцеловал в висок.       Обещаю       шепнул ему?       обещаю — вот-вот наступит весна.       Ты не девятый сон прогнал — её приманил домой, что волчицу — мясом.