Тонкая нить: Соединяя разрушенное

А тем временем на тренировочном поле пика Цинцзин разворачивалась своя драма. Воздух разрезал свист меча — резкий, злой, нетерпеливый. Ло Бинхэ даже не обернулся. Он знал этот звук. Знал, кому принадлежит эта тень, что уже третий круг нарезает вокруг него, набираясь смелости для удара. — Долго ты ещё будешь кружить, Мин Фань? — лениво бросил он, не прекращая оттачивать стойку. — У тебя слюна уже на подбородке от предвкушения. — Вы только посмотрите, кто явился на тренировку, — протянул Мин Фань, наконец останавливаясь в паре шагов. Голос его сочился ядом, но в нём звучала нотка, которую Ло Бинхэ научился различать ещё в уличных драках. Страх. — Неужели зверёныш решил почтить нас своим присутствием? Думал, ты уже сдох где-нибудь в канаве. Ло Бинхэ хмыкнул и развернулся к говорившему. Мин Фань стоял в окружении полудюжины учеников — тех самых, что обычно прятались по углам, но сегодня вдруг обрели невиданную смелость. Интересно. — Я бы на твоём месте выбирал выражения, — спокойно ответил Ло Бинхэ, медленно вкладывая меч в ножны. — А то вдруг придётся их потом зубы с пола собирать. — Ты... Мин Фань дёрнулся вперёд, но его остановил чей-то тихий смешок из толпы. Он обернулся, сверкнув глазами на соученика, и тот поспешно принял серьёзный вид. — Ты давно с нами не тренировался, Ло-шиди, — процедил Мин Фань, снова поворачиваясь к противнику. — Нам всем невероятно интересно, насколько улучшились твои навыки. Может, покажешь? Последние слова потонули в одобрительном гуле толпы. Ло Бинхэ скользнул взглядом по лицам — возбуждённые, предвкушающие, хищные. Стая шакалов, почуявшая лёгкую добычу. — Я не буду с вами драться, — отрезал он и сделал шаг в сторону тропы, ведущей с тренировочного поля. — Тебя не отпускали, — но не успел он и шага ступить, как прошипел Мин Фань ему в спину. Ло Бинхэ медленно обернулся. Очень медленно. Так, как делал всегда перед тем, как ввязаться в уличную драку. — И что с того? — А то, — Мин Фань шагнул вперёд и ткнул пальцем ему в грудь, — что ты слишком много себе позволяешь, уличная мразь. Думаешь, если учитель тебя не трогает, ты неуязвим? Думаешь, мы не знаем, что он тебя на дух не переносит? — Руку убрал, — голос Ло Бинхэ упал до опасного шёпота. — Или что? — Мин Фань ткнул снова, на этот раз сильнее. — Что ты мне сделаешь, псина? Ло Бинхэ перехватил его запястье раньше, чем тот успел моргнуть. Резко, жёстко, с хрустом. Мин Фань взвизгнул и дёрнулся, но хватка оказалась стальной. — Я сказал — убрал, — тихо повторил Ло Бинхэ, глядя ему прямо в глаза. Секунду они прожигали друг друга взглядами. В глазах Мин Фаня плескалась боль пополам с бешенством. Он был старше, сильнее, опытнее — по всем статьям. Но этот мальчишка смотрел на него так, будто уже прикидывал, куда именно всадит клинок. — А ну отпусти! — взвизгнул Мин Фань, дёргаясь, и когда пальцы Ло Бинхэ разжались, отшатнулся, потирая багровеющее запястье. — Ты... ты поплатишься! Он выхватил меч. Лезвие сверкнуло в воздухе, целя прямо в Ло Бинхэ, но тот даже не шелохнулся. Просто стоял, глядя на приближающуюся сталь с таким выражением, будто перед ним не боевой клинок, а назойливая муха. В последний момент он ушёл в сторону. Плавно, текуче, словно вода. Меч Мин Фаня рассёк пустоту, и от неожиданности старший ученик по инерции сделал лишний шаг, открывая спину. Ло Бинхэ мог бы ударить. Мог бы всадить кулак под рёбра, сломать позвоночник, вырубить одним точным движением. Он знал все эти приёмы. Но вместо этого просто отошёл на шаг и сложил руки на груди. — Всё? — поинтересовался он скучающим тоном. — Или ещё помахать хочешь? Унижение было хуже любой боли. Мин Фань взревел и бросился снова, на этот раз не целясь, не думая, просто рубя сплеча, как деревенский мужик, который впервые взял в руки тяпку. Ло Бинхэ уворачивался. Танцевал между ударами, едва касаясь земли, скользил, уклонялся, но не отвечал. Ни разу. Даже когда клинок просвистел в волоске от его щеки. Даже когда Мин Фань в ярости пнул его в колено, целя по коленному суставу. — Дерись, трус! — заорал Мин Фань, тяжело дыша. — С тобой? — Ло Бинхэ приподнял бровь. — Скучно. Это было последней каплей. Мин Фань взмахнул рукой, подавая знак. И толпа, до этого просто наблюдавшая, пришла в движение. Они налетели со всех сторон — шестеро против одного, с мечами, кулаками, подлыми ударами в спину. Ло Бинхэ встретил их улыбкой. Драка была короткой и жестокой. Первый налетел справа — Ло Бинхэ встретил его локтем в челюсть, и тот рухнул как подкошенный, даже не вскрикнув. Второй попытался зайти сзади, но получил пяткой в колено — хрустнуло так, что у остальных кровь застыла в жилах. Третий и четвёртый напали одновременно — Ло Бинхэ ушёл вниз, пропуская их мечи над головой, и когда они столкнулись, врезал обоим головами друг о друга с такой силой, что у тех искры из глаз посыпались. Мин Фань бросился в атаку, когда двое последних ещё пытались подняться. Он не видел ничего, кроме красной пелены ярости. Меч свистел, рассекая воздух, но Ло Бинхэ был быстрее. Он перехватил руку с мечом, выкрутил, заставляя выронить оружие, и когда Мин Фань заорал от боли, схватил его за шиворот и притянул к себе. Их лица разделяли считанные сантиметры. — Слушай меня внимательно, — голос Ло Бинхэ звучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Я терпел тебя всё это время только потому, что ты — старший ученик. Потому что учитель тебя поставил. Потому что мне было плевать. Он дёрнул Мин Фаня так, что у того голова мотнулась. — Но если ты или кто-то из твоих шавок ещё хоть раз ко мне подойдёт — я не посмотрю на учителя. Не посмотрю на статус. Я просто переломаю вам кости. Все до единой. Понял? Мин Фань попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Ло Бинхэ смотрел ему в глаза и видел там то, что хотел увидеть. Страх. Чистый, первобытный страх загнанного зверя. — Я спросил: понял? — Д-да... — выдавил Мин Фань. — Громче. — ДА! Ло Бинхэ разжал пальцы, и Мин Фань осел на землю, хватая ртом воздух. Вокруг стонали и корчились те, кто ещё недавно предвкушал лёгкую победу. Поле было усеяно телами, и только один человек стоял на ногах, даже не запыхавшись. Ло Бинхэ отряхнул рукава, поправил съехавший ворот ханьфу и окинул взглядом дело рук своих. — В следующий раз, — сказал он громко, обращаясь ко всем сразу, — я не буду таким добрым. И, не оглядываясь, зашагал прочь. В спину ему летели только сдавленные стоны и тишина. Та самая тишина, что бывает после хорошей драки — когда побеждённые боятся даже дышать слишком громко. Ло Бинхэ улыбнулся уголком губ. Утро определённо переставало быть томным. Ло Бинхэ нашёл Нин Инъин у подножия пика Цинцзин — она ждала его, пританцовывая на месте от нетерпения, и при его появлении расцвела такой яркой улыбкой, что он на миг забыл о тяжести в груди. Раньше он не замечал, как сильно она изменилась после перевода на пик Сяньшу. Стала уверенней, что ли. Или просто он раньше не всматривался. — Ло-шиди! — воскликнула она, подлетая и хватая его за рукав. — Ты так долго! Я уж думала, ты не придёшь, и мне придётся одной тащиться в этот скучный город, где без тебя всё не так интересно, и знаешь, Ци-шицзе говорила, что на рынке появился новый торговец шелками из далёких земель, представляешь? Говорят, у него такие расцветки, каких мы не видали, и ещё... Ло Бинхэ кивал, позволяя увлечь себя в сторону спуска. Голос Нин Инъин лился непрерывным потоком, щебетал, переливался, прыгал с темы на тему, и он был благодарен ей за это — за то, что можно не говорить, не думать, просто идти и слушать этот беззаботный шум. Не думать о том, что случилось утром. Они спустились в город, и Нин Инъин тут же рванула вперёд, повинуясь зову пёстрых рядов и зазывал. Ло Бинхэ шёл следом, глядя, как она мечется от лотка к лотку — трогает ткани, примеряет заколки, торгуется с таким азартом, будто от этого зависит её жизнь. Она что-то рассказывала — кажется, о новой технике, которой их учили на пике Сяньшу, о какой-то шицзе, которая чуть не спалила общую спальню, экспериментируя с огненными талисманами, о том, что Ло Бинхэ обязательно должен попробовать пирожки с вон того лотка, потому что они самые вкусные в мире и если он не попробует, то никогда себе не простит... — ...а она говорит: «Это всё потому, что ты неправильно держишь кисть!» — щебетала Нин Инъин, размахивая руками перед его лицом. — Представляешь? А я говорю: «Как можно неправильно держать кисть, если я ею уже десять лет пишу?» А она... Ло Бинхэ кивнул, не слыша ни слова. Утренний запах. Он не отпускал. Стоял в ноздрях, въелся в поры, пропитал одежду, и как бы Ло Бинхэ ни пытался отвлечься, ни вытравить его из памяти, ни заменить его городскими ароматами — жареным мясом, пылью, благовониями, — проклятый запах возвращался снова и снова. Сладкий. Тёплый. До одури приятный. Ло Бинхэ никогда не думал, что запах может быть настолько... правильным. Что можно дышать и не иметь возможности надышаться. Что внутри, под рёбрами, поселится странное, тянущее чувство, будто потерял что-то жизненно важное и теперь не знаешь, где искать. Внутренний альфа с утра не давал покоя. Сначала он просто урчал, довольно, довольно, довольно — валялся в этом запахе, как кот на солнцепёке, и отказывался вылезать. Ло Бинхэ даже улыбался, лёжа на соломе, чувствуя это тепло, это умиротворение, эту странную, ничем необъяснимую радость. А потом запах исчез. Альфа встрепенулся. Замер. Принюхался. Пустота. И началось. Он метался под рёбрами, скрёб когтями, выл, требовал, умолял — верни, найди, где, почему ушёл, почему оставил, нам нужно, нам жизненно необходимо, мы не можем без этого, мы умрём, мы... «Заткнись», — мысленно рычал на него Ло Бинхэ, пробираясь сквозь толпу вслед за Нин Инъин. «Заткнись, слышишь? Мы не знаем, кто это. Мы не знаем, где искать. Мы даже не знаем, человек это был или просто наваждение». Альфа не слушал. Альфе было плевать на логику. Альфа знал одно: где-то в этом мире есть ОН. Или ОНА. Тот самый, единственный, чей запах заставил внутреннего зверя замереть в благоговейном экстазе. И альфа требовал найти. Немедленно. Сейчас. Сию секунду. — ...а этот веер, смотри, Ло-шиди, ну посмотри же! — Нин Инъин дёргала его за рукав, тыча пальцем в сторону лотка, увешанного расписными веерами. — Как тебе этот, с пионами? Или вот этот, с журавлями? А может, с драконом? Драконы — это всегда красиво, правда? Ло Бинхэ перевёл взгляд на веера, но видел он не их. Он видел утро. Серый потолок дровяного сарая. И чувствовал, чувствовал, чувствовал этот запах, будто он всё ещё здесь, будто стоит только закрыть глаза — и снова окажешься в том блаженном состоянии, когда мир правильный, когда всё на своих местах, когда внутри — покой. Кто ты? Где ты? Почему я не могу найти тебя? — Ло-шиди? — Нин Инъин заглянула ему в лицо, нахмурившись. — Ты какой-то странный сегодня. С тобой всё хорошо? — Да, — ответил он автоматически. — Просто... задумался. — О чём? — она склонила голову набок, и в её глазах мелькнуло любопытство. — О чём-то важном? Он чуть не рассмеялся. Важном? Это — важнее всего, что было в его жизни. Это — то, от чего сердце пропускает удары, а лёгкие забывают, как дышать. Это — загадка, которую он должен разгадать, иначе сойдёт с ума. — Просто мысли, — уклонился он от ответа. — Идём, ты хотела посмотреть шёлк. Нин Инъин, удовлетворившись ответом, снова устремилась вперёд, но Ло Бинхэ задержался у лотка с веерами. Просто так. Сам не зная зачем. Взгляд скользнул по пёстрому разнообразию — цветы, птицы, драконы, горные пейзажи — и вдруг зацепился за один. Самый простой. На тонкой бамбуковой основе, с изображением... бамбука. Неброско, изящно, без лишней мишуры. Пальцы сами потянулись к нему. Внутренний альфа встрепенулся, замер, а потом издал странный звук — не то вздох, не то согласие. Да. Этот. Возьми. — Ой, этот такой скучный, — донеслось откуда-то со стороны. — Бамбук на бамбуке. Что в этом красивого? Ло Бинхэ не ответил. Он сжимал веер в руках, гладил пальцами гладкую поверхность, и внутри разливалось странное, необъяснимое тепло. Словно этот веер — часть того утреннего сна. Словно он... предназначен кому-то. Кому? Зачем? Альфа не отвечал. Только урчал довольно и требовал: купи. Возьми. Не отдавай. — Я возьму этот — сказал Ло Бинхэ торговцу, даже не взглянув на цену. — Ло-шиди! — изумилась Нин Инъин, подбегая ближе. — Ты даже не спросил цену! Тебя обсчитают! — Пусть. Он расплатился и спрятал веер за пазуху, ближе к сердцу. Тот лёг там, словно всегда и был — тяжёлый, тёплый, успокаивающий. Альфа довольно заурчал и свернулся клубком, прижимаясь к этому теплу. Ло Бинхэ не знал, кому предназначен этот веер. Не знал, найдёт ли когда-нибудь обладателя утреннего запаха. Не знал, что вообще делать с этим новым, пугающим, всепоглощающим чувством, которое поселилось в груди. Но одно он знал точно: этот веер останется с ним. Как напоминание. Как надежда. Как ниточка, связывающая его с тем, кого он должен найти. — Пойдём, — сказал он Нин Инъин, беря её под локоть. — Ты хотела посмотреть шёлк. Она снова защебетала, увлекая его в толпу, а Ло Бинхэ шёл, чувствуя, как веер под ханьфу греет кожу, и думал об одном. Кто ты? Где ты? Почему я не могу перестать думать о тебе? Ответа не было. Только внутренний альфа урчал довольно, впервые за день успокоившись. Шэнь Цинцю сидел в своей любимой комнате весеннего дома — той самой, что хозяйка держала для него особо, в самом конце коридора, подальше от чужих глаз и чужих ушей. Здесь было тихо, пахло сандалом и сушёными персиками, и сквозь бумажные окна сочился мягкий вечерний свет. Он не заметил, как задремал, прислонившись к резной спинке кровати. Утро выдалось тяжёлым, лекарство было выпито наспех, а вино... вино всегда помогало забыться. Хотя бы ненадолго. Разбудил его тихий смех и осторожное прикосновение к волосам. — А-Цзю совсем устал, — мурлыкал кто-то над ухом, и тонкие пальцы ловко расплетали его прическу, разглаживая спутавшиеся пряди. — Смотрите, девочки, у нашего А-Цзю волосы мягче шёлка. Вы только потрогайте! Шэнь Цинцю дёрнулся было открыть глаза, но ласковые руки мягко, но настойчиво удержали его. — Не вставай, Шэнь-гэгэ, — засмеялась Сяо Лянь, та, что заплетала ему волосы каждый раз, когда он приходил сюда уставшим. — Лежи, мы сами всё сделаем. Ты же нам доверяешь? Он выдохнул и позволил себе расслабиться. Знал ведь, что эти девушки — единственные, кому он действительно доверял. Единственные, кто знал его настоящего и не отвернулся. — Спи, А-Цзю, — шепнула Цзян Мэй, поправляя подушку у него за спиной. — Ты среди своих. Среди своих. Как давно он не слышал этих слов. — Шэнь-гэгэ, а можно мы сегодня попробуем новую причёску? — раздался другой голос, более звонкий — это Юэ Нян, самая младшая из них, вечно жаждущая экспериментов. — Я видела на картинке такую красивую, с узелками и лентами, тебе бы пошло! — Ему всё идёт, — вставила Сяо Лянь с улыбкой в голосе. — Наш А-Цзю красавец. Даже после всего, что тот ублюдок с ним сделал, он всё равно самый красивый. Шэнь Цинцю вздрогнул — не от боли, от неожиданности. Они знали. Знали о Цю Цзяньло. Знали о годах рабства. Знали и всё равно... всё равно называли его братом, трогали с такой нежностью, будто он был сделан из тончайшего фарфора. — Не напоминай ему, — тихо шикнула Цзян Мэй. — Не для того он сюда приходит. — Всё в порядке, — голос Шэнь Цинцю прозвучал тихо, но твёрдо. — Я знаю. Она не со зла. Юэ Нян тут же прижалась к его плечу, обнимая: — Мы тебя никому не отдадим, А-Цзю. Никто тебя больше не тронет. Он чувствовал, как к лицу приливает тепло. Эти девушки, сами прошедшие через ад, умели любить так, как не умели те, кто жил в тепле и сытости. Они знали цену каждому тёплому слову, каждому ласковому прикосновению. — Ой, А-Цзю покраснел! — захихикала Юэ Нян. — Смотрите, смотрите! — Не смущайте его, — шикнула на них старшая, но голос у неё был добрый, и Шэнь Цинцю знал — она тоже улыбается. — Пусть делают, что хотят, — тихо сказал он, не открывая глаз. Пальцы снова забегали по его волосам — ловкие, тёплые, невесомые. Кто-то принёс гребень, кто-то — шёлковые ленты. Они шептались, советовались, спорили о том, какой узел лучше завязать, и в их голосах не было ни капли фальши. Только искренняя забота и та лёгкая, непринуждённая нежность, с какой сёстры возятся с младшим братом. — Кстати, А-Цзю, — вдруг сказала Цзян Мэй, и голос её стал чуть серьёзнее. — Ты просил послушать, что в мире творится. Есть кое-что. Шэнь Цинцю приоткрыл глаза. — Говори. — На северной границе неспокойно. Демоны активизировались, — она говорила тихо, но чётко, перебирая его волосы. — Купцы из приграничных городов рассказывают, что на караваны стали чаще нападать. И не просто так — словно ищут что-то конкретное. — Ещё что? — В столице говорят о смуте, — добавила Юэ Нян, присаживаясь у его ног. — Императорский двор трясёт, какие-то кланы грызутся за влияние. Наши гости из высших кругов шепчутся, что скоро может вспыхнуть мятеж. — Имена? — Пока нет, — покачала головой Цзян Мэй. — Но мы слушаем. Мы всегда слушаем, А-Цзю. Для тебя. Шэнь Цинцю смотрел на них и чувствовал, как в груди разливается тепло. Эти девочки, которых мир считал падшими, были его самыми верными союзниками. Они собирали для него информацию из обрывков разговоров, из пьяных признаний, из случайно оброненных фраз. Рисковали, но никогда не жаловались. — Спасибо, — сказал он тихо. — Вы даже не представляете, как вы мне помогаете. — Глупенький А-Цзю, — улыбнулась Цзян Мэй, касаясь его щеки. — Ты единственный, кто относится к нам как к людям. Кто не смотрит сверху вниз. Кто не считает нас грязью. Это мы должны тебя благодарить. — Ты дал нам дом, — добавила Сяо Лянь. — Ты платишь за эту комнату, за нашу безопасность. Ты защищаешь нас от тех, кто хотел бы нас обидеть. Мы твой долг никогда не оплатим. — Вы ничего мне не должны, — голос Шэнь Цинцю дрогнул. — Вы... вы единственные, кто... Он не договорил. Не мог. Слишком много боли было в этих словах, слишком много одиночества. Юэ Нян, самая младшая, обняла его за шею, прижимаясь щекой к плечу: — Мы знаем, А-Цзю. Мы знаем, как тебе тяжело. Знаем, через что ты прошёл. И мы никогда тебя не предадим. Никогда. Шэнь Цинцю закрыл глаза, чувствуя, как эти слова проникают в самые тёмные уголки души, где поселилась вечная боль. — А теперь, — вдруг бодро сказала Цзян Мэй, — хватит о грустном. Шэнь-гэгэ, порадуй нас сегодня стихами? А то мы всё слухи собираем да языками чешем, а душа просит чего-то возвышенного. — Да-да, А-Цзю! — подхватила Юэ Нян, хлопая в ладоши. — Расскажи что-нибудь красивое! То, что в прошлый раз говорил — про луну и вино — мы всем гостям потом пересказывали, так им нравилось! Шэнь Цинцю сел, осторожно касаясь новой причёски. Волосы были уложены в замысловатый узел, перевитый бледно-голубыми лентами — непривычно, но красиво. — Спасибо вам, — тихо сказал он, глядя на девушек, которые смотрели на него с такой любовью в глазах, что у него сжималось сердце. — Не благодари, А-Цзю, — отмахнулась Сяо Лянь. — Лучше рассказывай! Шэнь Цинцю помолчал, собираясь с мыслями, а потом заговорил негромко, почти нараспев: «В прозрачной воде отражается осенняя луна, На южном озере ветер не колышет ряску. В ночи, под звуки флейты, кто-то тоскует в башне, А на востоке поднимается луна, освещая путь домой». Он выбрал стихи Ван Цзяня — простые, прозрачные, полные той тихой грусти, что так созвучна была его собственному настроению. — Как красиво... — выдохнула Юэ Нян, прижимая руки к груди. — Шэнь-гэгэ, а что значит «тоскует в башне»? Это про нас? — Про всякого, кто ждёт и не дождётся, — ответил Шэнь Цинцю, и в голосе его мелькнула знакомая горечь. — Мы всегда тебя ждём, — серьёзно сказала Цзян Мэй. — И всегда дождёмся. Ты наш. Он смотрел на них — таких разных, таких тёплых, таких искренних — и чувствовал, как внутри отпускает та вечная, привычная боль. Здесь, среди этих девушек-омег, он не должен был ничего доказывать. Не должен был притворяться сильным. Не должен был прятать свою сущность. Здесь его принимали таким, какой есть. Знали всё самое страшное — и любили ещё сильнее. — А можно ещё, А-Цзю? — попросила Юэ Нян. — Про любовь что-нибудь? Про то, как смотрят друг на друга и не могут насмотреться? Шэнь Цинцю улыбнулся — редкость, которую эти девушки ценили как величайший дар. Погладил её по голове, и та прикрыла глаза, как кошка, подставляясь под ласку. «Ты уходишь за горы, за дальние дали, Я останусь у реки, где ивы плакучие. Если спросишь, когда мы увидимся снова — Только в час, когда осень сменит лето жаркое». Он читал ещё и ещё, переходя от древних классиков к современным поэтам, от грустных напевов к философским размышлениям. Девушки слушали, затаив дыхание, ловили каждое слово, и Шэнь Цинцю чувствовал, как эти мгновения становятся для него самым ценным, что у него есть. Здесь, в этом маленьком убежище, среди смеха и шёлка, среди нежности и заботы, он мог наконец перестать быть горным лордом, безжалостным убийцей, сломанной игрушкой. Здесь он был просто А-Цзю. Старший брат для тех, у кого тоже никого не было. И это было прекраснее всех стихов мира. Когда за окнами стемнело и пора было возвращаться в школу, девушки провожали его до чёрного хода, поправляя одежду, приглаживая волосы, шепча наставления: — Ты приходи, Шэнь-гэгэ, когда сможешь. Мы всегда ждём. — Береги себя там, в своей школе, А-Цзю. — Мы послушаем ещё про демонов, про столицу. Если что важное узнаем — передадим, как всегда. Шэнь Цинцю слушал этот щебет и чувствовал, как в груди разливается странное, давно забытое тепло. То самое, что он когда-то чувствовал рядом с Юэ Цинъюанем. То, что, казалось, умерло навсегда в застенках дома Цю. — Спасибо вам, — сказал он тихо, глядя на их улыбающиеся лица. — Вы... вы мой дом. И вышел в ночь, унося с собой запах сандала и сушёных персиков, тепло их рук и это удивительное чувство — быть принятым. Быть нужным. Быть любимым. Хотя бы здесь. Хотя бы так. Прошло три дня с тех пор, как Шэнь Цинцю вернулся из города. Три дня, за которые он успел выпить очередную дозу лекарства, привести мысли в порядок и почти убедить себя, что тот странный запах, преследовавший его тем утром, был всего лишь игрой воображения. Он шёл по тропе, ведущей к библиотеке, когда ветер переменился. И в следующий миг лёгкие заполнил ОН. Тот самый запах. Густой, дразнящий, до одури приятный. Тот самый, от которого его тело реагировало раньше, чем разум успевал включить защиту. Тот, от которого внутренняя омега начинала дрожать и поджимать хвост, требуя спрятаться, забиться в угол, подставить шею... Шэнь Цинцю замер на месте, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле, бешено, панически, не слушаясь приказов. Рука сама собой сжала веер до хруста костяшек. Он знал этот запах. Не мог не знать. Три дня назад он окутывал его, проникал в каждую клетку, сводил с ума, заставлял тело выгибаться в судорогах течки. И сейчас... сейчас он снова был здесь. По тропе, неспешно перекинув через плечо какой-то узелок, шёл Ло Бинхэ. Он ещё не заметил учителя — смотрел куда-то в сторону, на бамбуковые заросли, и, кажется, даже насвистывал что-то себе под нос. Альфа-запах от него разносился на десятки шагов — густой, наглый, неконтролируемый. Или контролируемый, но специально не скрываемый? Шэнь Цинцю стиснул зубы до скрежета. Взял себя в руки. Натянул на лицо ту самую маску — ледяную, непроницаемую, за которой никто никогда не видел его настоящего. К тому моменту, как Ло Бинхэ поднял голову и встретился с ним взглядом, Шэнь Цинцю был само спокойствие. — Ло Бинхэ, — голос прозвучал ровно, холодно, с привычной ноткой презрения. — Ты забываешься. Где твои манеры? Ло Бинхэ замер, но лишь на мгновение. А потом склонился в поклоне — идеально правильном, но с таким оттенком насмешливой ленности, что Шэнь Цинцю захотелось ударить его веером по голове. — Учитель, — протянул мальчишка, выпрямляясь. — Прошу прощения, задумался. Не ожидал встретить вас здесь. — Ожидать или нет — не важно, — отрезал Шэнь Цинцю. — С каких пор ученики позволяют себе разгуливать по пику, источая запах, как необученный щенок? Он сам не знал, зачем это сказал. Знал только, что этот запах сводит с ума, что стоять здесь, на одной тропе с этим мальчишкой, чувствовать, как тело предательски реагирует, как внутренняя омега сжимается в комок и одновременно тянется — невыносимо. Это было неправильно. Опасно. Запретно. Ло Бинхэ удивлённо моргнул, а потом на его губах появилась та самая усмешка, за которую его и прозвали зверёнышем. — Прошу прощения, учитель, — сказал он, и в голосе его не было и тени раскаяния. — Я не думал, что мой запах может кого-то беспокоить. Особенно вас. Это была наглая провокация. Шэнь Цинцю понял это сразу. Понял и... не смог ничего с собой поделать. Потому что в этот момент ветер снова качнулся, и вместе с альфа-запахом до него донёсся другой. Тонкий, едва уловимый, но до боли знакомый. Запах Нин Инъин. Он въелся в одежду Ло Бинхэ, в его волосы, в его кожу — они явно были рядом недавно, возможно, даже общались, стояли близко, дышали одним воздухом. И Шэнь Цинцю, который поклялся себе больше никогда не думать об этой предательнице, который выжег её образ из своего сердца калёным железом, — он узнал этот запах. Узнал сразу. И внутри что-то болезненно сжалось. Острая, режущая боль там, где, казалось, уже ничего не осталось. — Ты был с Нин Инъин, — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. Ло Бинхэ замер. Усмешка сползла с его лица, сменившись настороженностью. — Учитель? — Я спрашиваю, — голос Шэнь Цинцю упал до опасного шёпота, — ты был с ней? — Мы ходили в город, — осторожно ответил Ло Бинхэ. — Вместе с Нин-шицзе. Она хотела купить ткани, я её сопровождал. Это запрещено? Запрещено. Не запрещено. Какая разница. Она была с ним. Она смеялась с ним. Она касалась его. А Шэнь Цинцю, тот, кто вырастил её, кто любил её как дочь, кто отдал бы жизнь за её улыбку, — он был для неё пустым местом. Чудовищем. Извращенцем, которого она сама же и обвинила. Почему его это до сих пор волнует? Почему он не может просто забыть? Почему эта предательница продолжает жить в его голове, в его сердце, в его кошмарах? Злость захлестнула его — горячая, иррациональная, не имеющая отношения к стоящему перед ним мальчишке. Но Ло Бинхэ оказался рядом. Ло Бинхэ пах этим проклятым альфа-запахом, от которого у Шэнь Цинцю подкашивались колени. Ло Бинхэ смотрел на него с этим наглым вызовом, за которым угадывался страх — слабый, едва заметный, но всё же страх. И Шэнь Цинцю ударил туда, где было больнее всего. — Ты слишком много времени проводишь с ней, — слова падали с губ ледяные, острые, безжалостные. — Думаешь, она будет с тобой возиться, когда ты ей надоешь? Думаешь, ты для неё что-то значишь? Она предаст и тебя, как только это станет выгодно. Ло Бинхэ побелел. — Учитель, — голос его зазвенел, — вы не смеете так говорить о Нин-шицзе. — Не смею? — Шэнь Цинцю шагнул вперёд, сам не понимая, что делает. Гнев застилал глаза, смешиваясь со страхом, с болью, с тем иррациональным ужасом, который вызывал в нём этот мальчишка-альфа. — Я её учитель. Я имею право говорить о ней всё, что захочу. А ты, щенок, запомни: все, к кому ты привяжешься, однажды предадут тебя. Это лишь вопрос времени. Он не хотел этого говорить. Слова вырывались сами, из какой-то тёмной глубины, где жили все его раны, все его страхи, все его кошмары. Он знал, что это неправильно. Знал, что срывается на мальчишке, который не виноват в его боли. Но остановиться не мог. Ло Бинхэ смотрел на него, и в его глазах разгоралось что-то опасное. Не страх — нет, этот мальчишка не боялся. По крайней мере, не настолько, чтобы отступить. Он сжимал кулаки, и альфа-запах становился гуще, агрессивнее, давящее. Но в самой глубине его зрачков мелькнуло что-то... уязвимое? На мгновение Шэнь Цинцю показалось, что он задел что-то живое. А потом Ло Бинхэ оскалился — именно оскалился, по-звериному, обнажая клыки. — Вы лицемер, учитель, — тихо, но отчётливо произнёс он. — Носите маску праведности, а сами... сами не лучше тех, кого осуждаете. Может, поэтому Нин-шицзе и ушла от вас? Может, она почувствовала, что под этой ледяной коркой ничего нет? Только пустота и гниль? Шэнь Цинцю замер. В груди что-то оборвалось. Слова Ло Бинхэ попали в самое больное место. В то, о чём он сам думал каждую ночь, глядя в потолок бамбуковой хижины. В то, что говорил себе в самые чёрные часы, когда боль становилась невыносимой. Пустота и гниль. Он знал, что это правда. Но признать это вслух, услышать это от мальчишки, который пах так, что подкашивались колени, — было невыносимо. — Ты... — голос его сорвался. Он никогда не позволял себе срываться. Никогда. Ло Бинхэ стоял, глядя на него с вызовом, и даже не думал отступать. Зверёныш. Настоящий зверёныш, готовый огрызаться до последнего, даже если это будет стоить ему жизни. Но в его глазах, в самой глубине, всё ещё теплился тот слабый страх — страх перед наказанием, перед властью учителя, перед неизбежным. Шэнь Цинцю видел этот страх. Должен был почувствовать удовлетворение. Но не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты. — За такие слова, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс он, — ты заслуживаешь наказания. — Я всегда его заслуживаю, — усмехнулся Ло Бинхэ, но усмешка вышла кривой, натянутой. — Вам не нужен повод, учитель. Вы и без него найдёте, за что меня наказать. Он был прав. И это бесило ещё сильнее. — Месяц переписывания «Основ заклинательского искусства», — отчеканил Шэнь Цинцю. — С пояснениями к каждой главе. И чтобы ни одной ошибки, иначе начнёшь сначала. Будешь сидеть в библиотеке каждую ночь, пока не закончишь. И если я узнаю, что ты хоть на шаг отклонился от задания... — он сделал паузу, — я найду способ сделать твою жизнь ещё невыносимее. Ло Бинхэ смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Страх в его глазах почти исчез, сменившись чем-то другим — усталостью? обречённостью? — но он не отвёл взгляда. Не опустил головы. Стоял и смотрел прямо в глаза учителю, и в этом взгляде читалось: «Делайте что хотите. Мне всё равно». — Слушаюсь, учитель, — наконец сказал Ло Бинхэ, и в его голосе не было и тени раскаяния. Только глухая, холодная покорность. Он поклонился — идеально правильно, как того требовал этикет — и, обойдя учителя стороной, зашагал прочь по тропе. Шэнь Цинцю стоял, глядя ему вслед, и чувствовал, как дрожат руки. Только когда фигура Ло Бинхэ скрылась за бамбуковыми зарослями, он позволил себе выдохнуть. Глубоко, судорожно, как человек, который только что избежал смертельной опасности. Он ненавидел этот страх. Ненавидел свою слабость. Ненавидел то, как этот мальчишка действовал на него, заставляя терять контроль, говорить то, о чём потом жалел, делать то, что было ему несвойственно. «Я пожалею об этом, — подумал он устало. — Уже жалею». Но извиняться было не в его правилах. Никогда не было. И никогда не будет. Он просто стоял на пустой тропе, вдыхал воздух, в котором всё ещё витал проклятый альфа-запах, и думал о том, что сказал Ло Бинхэ. Пустота и гниль. Может, он был прав. Может, внутри действительно ничего не осталось. Шэнь Цинцю развернулся и пошёл прочь, оставляя за спиной бамбуковую рощу и этот день, который снова напомнил ему, что покой — это всего лишь иллюзия. Особенно когда рядом есть тот, кто способен заглянуть за маску и увидеть то, что ты так тщательно прячешь.