Тонкая нить: Соединяя разрушенное

      Шэнь Цинцю, облачённый в шелка нефритового оттенка, стоял на вершине пика Цинцзин, словно ледяная статуя, выточенная из воспоминаний о былом унижении. Ветер трепал полы его одежд, играл с распущенными волосами, но сам он оставался недвижим — только взгляд, холодный и пристальный, скользил по тренировочному полю далеко внизу.       Там, среди бамбуковых зарослей, Ло Бинхэ оттачивал свои движения.       Мальчишка двигался с грацией, которая не даётся простыми тренировками — только врождённым талантом и годами выживания на улице. Меч в его руках пел, рассекая воздух, каждое движение было выверено до совершенства. Шэнь Цинцю наблюдал за ним уже больше часа, сам того не замечая, как пальцы впиваются в ладонь сквозь тонкий шёлк рукава.       Этот мальчишка был его гордостью.       И его проклятием.       Шэнь Цинцю знал, что ненависть Ло Бинхэ к нему глубока, как бездонный колодец. Четыре недели переписывания «Основ заклинательского искусства» не сблизили их — напротив, каждый раз, когда их пути пересекались, мальчишка смотрел на него с таким вызовом, что хотелось или ударить его, или… или что-то другое, о чём Шэнь Цинцю запрещал себе даже думать.       Запах. Этот проклятый запах всё ещё стоял в ноздрях, хотя Ло Бинхэ давно ушёл с тропы. Шэнь Цинцю просыпался по ночам, чувствуя его, и сжимался в комок, борясь с желанием зарыться лицом в подушку и вдыхать, вдыхать, вдыхать…       Он ненавидел себя за эту слабость.       Конференция Бессмертного Альянса приближалась неумолимо. Шэнь Цинцю готовил учеников с ожесточением, которое пугало даже его самого. Он гонял их до седьмого пота, заставлял отрабатывать приёмы сотни раз, срывался на крик за малейшую ошибку.       Мин Фань, его справлялся хорошо — ровно, предсказуемо, без блеска. Он был надёжен, как старый добрый меч, но Шэнь Цинцю знал: на конференции таких, как Мин Фань, будут сотни. Заурядные. Ничемм не запоминающиеся.       Ло Бинхэ был другим.       И именно поэтому Шэнь Цинцю отправит его.       Эта мысль не давала покоя уже которую неделю. Каждую ночь, лёжа в своей безупречно застеленной постели, Шэнь Цинцю ворочался без сна, и глядя в потолок, прокручивал в голове один и тот же вопрос:       Справится ли он?       Ло Бинхэ был талантлив — это бесспорно. Но талант без опыта, без умения просчитывать противника, без холодной головы в горячем бою — это верная смерть. На конференции будут лучшие молодые заклинатели со всего мира. Будут альфы, которые тренируются с детства в элитных школах. Будут те, кто уже прошёл через настоящие битвы.       А Ло Бинхэ… Ло Бинхэ был всего лишь уличным псом, которого подобрали шесть лет назад.       Шэнь Цинцю помнил свои первые бои. Помнил, как дрожали руки, как кровь противника заливала глаза, как страх сковывал движения. Он выжил только потому, что У Яньцзы выбил из него всё человеческое, оставив одну лишь жажду убивать. Но Ло Бинхэ… Ло Бинхэ был другим. В нём горел огонь, которого у Шэнь Цинцю никогда не было. И этот огонь мог как вознести его к вершинам, так и сжечь дотла.       А если он не справится? — мысль приходила снова и снова, липкая, тошнотворная. — Если его убьют? Если я отправлю его на смерть?       Шэнь Цинцю сжимал зубы до скрежета и заставлял себя не думать. Не его дело. Мальчишка сам выбрал свой путь. Он достаточно взрослый, чтобы отвечать за свои решения.       В последние недели Шэнь Цинцю стал замечать за собой странности, которые не мог объяснить.       Он постоянно мёрз.       Даже в тёплые дни, когда солнце припекало бамбуковую рощу, он кутался в халаты и всё равно не мог согреться. Особенно по утрам — озноб пробирал до костей, заставляя зубы выбивать дробь, хотя на улице стояла вполне комфортная погода. Он стал спать под двумя одеялами, чего раньше никогда не делал, и всё равно просыпался замёрзшим.       Усталость наваливалась внезапно, как лавина. Ещё час назад он был полон сил, проверял учеников, делал замечания, а сейчас едва держался на ногах, мечтая только об одном — добраться до постели и провалиться в сон. Иногда он засыпал прямо за столом в кабинете, просыпаясь через час с онемевшей шеей и чувством вины.       Аппетит пропал совершенно. Раньше Шэнь Цинцю ел мало, но регулярно — привычка, выработанная годами голода. Теперь же кусок в горло не лез. Даже любимый чай отдавал горечью, вызывая тошноту. Особенно по утрам — стоило только понюхать заварку, как желудок сжимался в спазме, и приходилось делать над собой усилие, чтобы не опозориться.       Тошнота вообще стала его постоянным спутником. Она приходила внезапно, без предупреждения, и Шэнь Цинцю научился справляться с ней — глубокое дыхание, глоток холодной воды, неподвижность. Но иногда она накатывала такой волной, что он едва успевал добежать до купальни.       Голова кружилась. Особенно когда он резко вставал или поворачивался. Мир плыл перед глазами, и Шэнь Цинцю приходилось хвататься за стены, чтобы не упасть. Он ненавидел эту слабость, ненавидел своё тело, которое, казалось, предавало его.       Он списывал всё на стресс. На подготовку к конференции. На бессонные ночи. На то, что в последние месяцы слишком много работал и слишком мало отдыхал.       Он гнал от себя другие мысли.       Те, что приходили по ночам, когда рука сама собой ложилась на живот, а сердце замирало в ужасе перед тем, что могло там быть.       Нет. Не может быть. Он пил лекарство. Всегда пил. Даже в тот раз, когда забыл, потом выпил двойную дозу. Это просто невозможно.       Невозможно, — повторял он себе, засыпая. — Этого не может быть.       Но по утрам тошнота возвращалась.       Сегодняшнее утро не стало исключением. Шэнь Цинцю с трудом заставил себя съесть несколько ложек рисовой каши, борясь с желанием выплюнуть её обратно. Пальцы дрожали, когда он завязывал пояс ханьфу. В зеркале на туалетном столике отражалось бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами.       Ты выглядишь как покойник, — подумал он равнодушно. — Впрочем, какая разница.       Орхидея на подоконнике цвела. Шэнь Цинцю машинально полил её, коснулся пальцем нежных лепестков и поймал себя на мысли, что за последние недели это едва ли не единственное живое существо, к которому он прикасался с нежностью.       — Цветёшь, — тихо сказал он цветку. — А я вот… не очень.       Орхидея молчала. Только покачивала головками цветов, словно кивала.       С вершины пика открывался вид на всю округу. Шэнь Цинцю мог видеть, как тренируются ученики на поляне, как Мин Фань руководит младшими, как Ло Бинхэ оттачивает удары с тем ожесточением, которое могло родиться только из ненависти.       Или из страха.       Шэнь Цинцю знал этот взгляд. Сам так смотрел когда-то на У Яньцзы, готовясь к убийству. Смесь ненависти, страха и… надежды? Нет, у Ло Бинхэ не могло быть надежды. Надеяться мальчишке было не на что.       Кроме, разве что, конференции.       Там он мог показать себя. Там он мог доказать всем, и в первую очередь себе, что чего-то стоит. Там он мог найти признание, которого был лишён здесь, на пике, среди учеников, которые травили его за происхождение, и учителя, который…       Который что?              Шэнь Цинцю не знал, кем он был для Ло Бинхэ. Враг? Тиран? Чудовище, которое нужно убить, чтобы освободиться?       Может быть, — подумал он вдруг. — Может быть, я действительно чудовище. Может, Лю Цингэ был прав. Может, во мне действительно одна пустота и гниль.       Он смотрел, как Ло Бинхэ делает выпад, разворачивается, блокирует воображаемый удар. Движения мальчишки были прекрасны в своей жестокой эффективности. Он не играл в заклинателя — он выживал. Каждое его движение было продиктовано инстинктом, той самой уличной школой, где промедление означало смерть.       Шэнь Цинцю вдруг остро захотелось спуститься вниз, подойти к нему, поправить стойку, сказать что-то… что-то важное. Что-то, что мальчишка запомнит. На случай, если…       Если не вернётся.       Шэнь Цинцю сжал перила веранды так, что костяшки побелели.       Нет. Не смей. Не подходи. Ты только сделаешь хуже. Твоё присутствие для него — яд. Твои слова — ложь. Твоя забота… какая забота? О чём ты думаешь?       Он не имел права заботиться. Не имел права желать. Не имел права чувствовать ничего, кроме холодного безразличия, которое было его единственной защитой.       Но внутри, где-то глубоко, под слоями боли и страха, маленький мальчик, который когда-то сам стоял на пороге смерти, смотрел на другого мальчишку и хотел крикнуть:       Вернись. Пожалуйста, вернись. Ты нужен…       Кому?       Себе?       Внизу Ло Бинхэ закончил тренировку. Он стоял, тяжело дыша, утирая пот со лба, и вдруг, словно почувствовав взгляд, поднял голову.       Их глаза встретились.       Сотня метров расстояния — и целая пропасть непонимания. Ло Бинхэ смотрел на него с обычным вызовом, с той ненавистью, которая стала уже привычной. Но в этот раз Шэнь Цинцю показалось, что в глубине этих дерзких глаз мелькнуло что-то ещё.       Страх?       Сомнение?       Или просто отражение его собственного безумия?       Шэнь Цинцю первым отвёл взгляд. Развернулся и ушёл в дом, оставляя за спиной бамбуковую рощу, тренировочное поле и мальчишку, который, сам того не зная, нёс в себе его самую страшную тайну.       В кабинете было тихо и прохладно. Шэнь Цинцю сел за стол, взял кисть, чтобы написать письмо Юэ Цинъюаню с окончательным списком участников конференции.       Ло Бинхэ. Пик Цинцзин. Основной состав.       Он вывел эти иероглифы и замер, глядя на них.       Чёрные линии на белой бумаге. Имя того, кого он, возможно, отправляет на смерть.       Рука дрогнула. Кисть выпала, оставляя кляксу на бумаге.       Шэнь Цинцю смотрел на расплывающуюся тушь и чувствовал, как к горлу подступает тошнота — та самая, утренняя, привычная. Он зажал рот рукой, глубоко дыша, борясь с позывом.       Это просто стресс, — подумал он в который раз. — Просто стресс. Просто усталость. Просто…       Он не договорил.       Встал, подошёл к окну, распахнул створки, впуская свежий воздух. Бамбуковая роща шумела, успокаивала, шептала что-то на своём языке.       — Пусть возвращается, — тихо сказал Шэнь Цинцю в пустоту. — Пусть просто… возвращается.       Бамбук молчал.       Только ветер играл с нефритовыми полами его ханьфу, и где-то вдалеке, на тренировочном поле, Ло Бинхэ снова взял меч в руки.       Ночью Шэнь Цинцю не спал.       Он лежал в своей идеально застеленной постели, глядя в потолок, и прислушивался к себе. К странной тяжести внизу живота, которая появилась несколько недель назад и не проходила. К тошноте, которая отступила, но не исчезла совсем. К усталости, которая въелась в кости.       Рука сама собой легла на живот.       Тёплый. Чуть округлившийся? Нет, показалось. Конечно, показалось. Просто он мало ел в последнее время, вот и кажется…       Нет.       Шэнь Цинцю сел на кровати, резко, рывком, чувствуя, как кружится голова. Сердце колотилось где-то в горле.       Нет. Не смей даже думать об этом. Ты пил лекарство. Ты всегда пил лекарство. Это просто совпадение. Просто стресс. Просто…       Луна заливала спальню призрачным светом. Орхидея на подоконнике тихо покачивала головками цветов.       Шэнь Цинцю смотрел на неё и чувствовал, как внутри, в самой глубокой и тёмной части души, зарождается страх — такой огромный, что, казалось, он заполняет всё тело до краёв.       Если это правда…       Он не дал себе договорить. Лёг обратно, натянул одеяло до подбородка, закрыл глаза.       Завтра. Подумаю об этом завтра. Когда конференция закончится. Когда он вернётся. Если вернётся…       Мысли путались, тонули в усталости, растворялись во тьме.       Шэнь Цинцю заснул, так и не найдя ответа.       А утром его снова вырвало.       Конференция Бессмертного Альянса собиралась раз в десять лет в Ущелье Цзюэди — месте, где, по преданию, некогда заключали союз первые заклинатели, чтобы дать отпор вторжению демонов из Бесконечной Бездны. Ущелье лежало в низине между четырьмя пиками, образующими естественный барьер, и было единственным местом в Поднебесной, где могли собраться все великие школы, не опасаясь нападения. Стены ущелья были сложены из белого камня, испещрённого древними рунами, которые, как говорили, вырезали сами основатели Альянса, скрепляя клятву кровью.       В этом году, как и всегда, над Ущельем сияли золотом шатры главных школ, над ними реяли знамёна с эмблемами кланов, и воздух был наполнен ароматами благовоний и цветов. Казалось, сам мир замер в ожидании начала испытания.       Шэнь Цинцю стоял в тени бамбукового шатра, установленного для школы хребта Цанцюн, и смотрел на духовного орла, что кружил над Ущельем. Глаза орла были магическими кристаллами, и всё, что видел он, передавалось на большой нефритовый экран, установленный перед главами школ.       Испытание этого года было особенным. Вместо традиционных поединков на арене, участников отправили в дикие земли за пределами Ущелья — в ущелья и леса, кишащие демонами низкого и среднего рангов, специально отловленными и запечатанными для этого события. Каждый участник получал особый нефритовый амулет, который впитывал духовную сущность поверженного демона, превращаясь в камень силы. Победа зависела от количества собранных камней — и их ценности. Чем сильнее был демон, тем ярче светился камень. Участники могли действовать в одиночку или объединяться в группы, но награда делилась между всеми, кто участвовал в убийстве.       Среди участников были лучшие молодые заклинатели со всего мира. Дворец Хуаньхуа прислал своих лучших адептов в сияющих одеждах, украшенных золотыми драконами, и во главе их шёл Гуньи Сяо — главный ученик дворца, о котором говорили, что его талант не уступает величайшим заклинателям прошлого. Вершина Тянъи выставила аскетов в серых халатах, чьи мечи были просты, как их сердца. Храм Чжаохуа прислал монахов с бритыми головами и посохами, увитыми защитными талисманами. Каждая школа надеялась на победу.       В первый день Испытания участников выпустили в Северное Ущелье, где обитали стаи демонов-шакалов — низших тварей, быстрых и опасных для неопытных учеников. Духовные орлы кружили над ущельем, передавая на экран картины охоты.       Ло Бинхэ ушёл в самую глубь ущелья, туда, куда остальные боялись заходить. Он убил дюжину шакалов, прежде чем другие участники успели оправиться от первого шока. Его амулет засиял тусклым зелёным светом, но он не остановился — бросился в пещеру, где скрывался вожак стаи, огромный зверь с горящими глазами. Глаза орлов зафиксировали его схватку с вожаком — короткую, жестокую, смертоносную.       Убить вожака стоило десяти обычных шакалов. Камень Ло Бинхэ засветился ярче.       Шэнь Цинцю наблюдал с трибуны, сжимая веер так, что костяшки побелели. Рядом сидели главы других школ, комментируя успехи своих учеников.       — Ваш ученик… необуздан, — заметил глава дворца Хуаньхуа, старик с длинной седой бородой и цепким взглядом. — Где он обучался прежде?       — На улице, — ответил Шэнь Цинцю, не глядя на собеседника.       Глава дворца усмехнулся, но промолчал. На экране Гуньи Сяо, объединившись с двумя шиди, методично зачищал один овраг за другим. Его техника была безупречна, но слишком… правильна. Слишком академична. Шэнь Цинцю поймал себя на мысли, что не может оторвать взгляд от того, как Ло Бинхэ двигается в чаще, как чует опасность раньше, чем она появляется, как убивает.       Учитель У Яньцзы учил его этому же. Чуять смерть. Дышать кровью. Стать смертью.       Шэнь Цинцю сглотнул и заставил себя смотреть на экран спокойно.       Второй день принёс участникам новые испытания. Их отправили в Каменный Лес — лабиринт скал и ущелий, где обитали демоны среднего ранга: чешуйчатые змеи, извергающие кислоту, и каменные големы, чья шкура не поддавалась обычным мечам. Глаза орлов следили за каждым движением.       Многие участники выбыли в первый же час, получив тяжёлые ранения. Их амулеты гасли, и спасательные отряды вытаскивали их из Каменного Леса, чтобы отправить в лазареты.       Ученики дворца Хуаньхуа держались вместе, прикрывая друг друга. Гуньи Сяо сражался с холодной элегантностью, которая заставляла трибуны вздыхать от восхищения. Он не тратил лишних движений, каждый его удар был выверен, каждое перемещение — просчитано. Когда чешуйчатый змей бросился на него, Гуньи Сяо ушёл в сторону, позволил шиди добить тварь, а сам прикрывал их спины. Командная работа, эффективная и безопасная.       Ло Бинхэ сражался один. Он врывался в самую гущу, рубил, колол, уворачивался. Его одежды были перепачканы чёрной кровью, волосы растрепались, но он не останавливался. Каменного голема он убил, зайдя сзади и вонзив меч в единственную уязвимую точку между пластинами брони — приём, которому не учат в школах. Этому учат улицы. Или учителя, которые растили тебя оружием.       К концу дня его амулет светился ярко-синим — цветом, который говорил о дюжине убитых демонов среднего ранга.       Вечером, когда участники вернулись в лагерь, Гуньи Сяо подошёл к Ло Бинхэ. Высокий, белолицый, в идеально чистой одежде (он успел переодеться, пока другие отдыхали), он смотрел на Ло Бинхэ свысока.       — Ты дерёшься как зверь, — сказал он. — Где твоя школа? Где твои учителя?       Ло Бинхэ вытер кровь с лица и усмехнулся. На его одежде запеклась чужая кровь, смешанная с его собственной, волосы слиплись, но в глазах горел огонь.       — Моя школа там, — он кивнул в сторону бамбукового шатра. — А учителя… учитель научил меня выживать. Этого достаточно.       Гуньи Сяо посмотрел на шатёр, где сидел Шэнь Цинцю, и что-то мелькнуло в его глазах. Презрение? Зависть? Ло Бинхэ не стал разбираться. Он развернулся и ушёл готовиться к следующему дню.       Третий день Испытания начался с грозы.       Тучи сгустились над Ущельем неожиданно, заслонив солнце. Ветер принёс запах озона и чего-то ещё — тяжёлого, металлического, чужого. Старшие заклинатели забеспокоились, но Испытание продолжилось. Слишком много школ, слишком много учеников, слишком много глаз — отступать было нельзя.       Участников отправили в Западные Топи — самое опасное место в окрестностях Ущелья. Глаза орлов зафиксировали, как Ло Бинхэ, отделившись от основной группы, ушёл вглубь топей, туда, где по разведданным обитала тварь, которую никто не узнал. Она была огромной — чёрный носорог с телом питона, покрытый чешуёй, которая искрилась в свете молний.       Духовные орлы кружили над Топями, передавая на экран картину боя.       Ло Бинхэ сражался один. Тварь была огромна, сильна, быстра. Её хвост сметал всё на своём пути, челюсти смыкались с такой силой, что дробили камни. Ло Бинхэ уворачивался, атаковал, отступал, снова атаковал. Его движения были быстры, как у зверя, загнанного в угол, но в каждом ударе чувствовалась не отчаяние, а холодный расчёт.       Он уходил в сторону, когда хвост твари обрушивался на землю, оставляя глубокие борозды. Он прыгал, когда пасть щёлкала в миллиметре от его лица. Он бил туда, где чешуя была тоньше, где кровь текла ближе к поверхности.       Наконец, он нашёл уязвимое место — под нижней челюстью, где чешуя не защищала горло. Он дождался момента, когда тварь развернулась, и бросился вперёд, вонзив меч по самую рукоять.       Чёрная кровь хлынула фонтаном, обжигая лицо, руки, грудь. Ло Бинхэ закричал, но не отпустил меч. Тварь билась в предсмертных конвульсиях, её хвост метался из стороны в сторону, ломая камни, но Ло Бинхэ держался, вгоняя клинок всё глубже, пока чудовище не рухнуло на землю, содрогаясь последний раз.       Кровь монстра — чёрная, густая, живая — впиталась в его кожу. Она текла по рукам, по груди, по лицу, и там, где она касалась, вены начинали гореть. Ло Бинхэ упал на колени.       Печать, которую он носил с детства, треснула.       Шэнь Цинцю видел это.       Он видел, как Ло Бинхэ убил тварь. Видел, как чёрная кровь окутала его ученика. Видел, как мальчишка замер, а потом упал на колени, сжимая голову руками.       И в этот момент мир для Шэнь Цинцю сузился до одной точки.       Он знал. Он знал с того самого дня, когда впервые почувствовал этот запах, когда печать на груди мальчишки дрогнула впервые. Ло Бинхэ был не просто человеком. В нём текла кровь Небесного демона. И сегодня, здесь, перед глазами всех великих школ, эта кровь проснулась.       Если Ло Бинхэ останется, его убьют. Главы школ увидят, что в нём проснулась демоническая сущность, и не станут разбираться. Они уничтожат его, как уничтожали всех, кто носил в себе подобную кровь. Как уничтожали тех, кто был рядом с Шэнь Цинцю в прошлом.       Руки тряслись. Дыхание сбилось. В ушах шумела кровь — или это были крики?       — Учитель! — кто-то крикнул рядом. — Что делать?       Шэнь Цинцю не слышал. Он уже бежал.       Когда раздался первый крик, Шэнь Цинцю был уже на полпути к выходу из Ущелья.       Когда раздался второй — он понял, что это не крик ученика.       Руны, вырезанные древними на стенах Ущелья, должны были защищать это место тысячу лет. Они светились голубым, когда приближалась опасность, и никто не помнил, чтобы их свет когда-либо мерк. Но в этот день они погасли. Все сразу. Словно кто-то потушил свечу.       А потом погасли и глаза духовных орлов.       На нефритовом экране перед главами школ изображение задрожало, замерцало — и погасло. В тот же миг снаружи донеслись крики. Техники, управлявшие орлами, схватились за головы, падая на колени — связь с птицами оборвалась, и оборвалась насильственно, причиняя боль.       — Орлы! — закричал кто-то. — Орлы падают!       Шэнь Цинцю выбежал из шатра и увидел, как с неба, охваченные чёрным пламенем, падают духовные птицы. Одна, вторая, третья… Их перья горели, тела корчились в предсмертных судорогах, и они падали вниз, разбиваясь о камни Ущелья.       Барьер, защищавший Ущелье Цзюэди, рухнул с таким звуком, будто сам небесный свод раскололся надвое. Голубые искры защиты рассыпались дождём, и в тот же миг тьма хлынула в образовавшуюся брешь.       Они пришли не из леса, не из гор, не с неба. Они пришли из-под земли.       Земля под Ущельем разверзлась, и из неё полезли твари — огромные, склизкие, с множеством конечностей и пастей, полных зубов. Они были не такими, как те, кого заклинатели привыкли убивать в северных землях. Эти были другими. Страшными. Исчадиями Бесконечной Бездны.       Шэнь Цинцю видел их однажды.       Тогда он тоже стоял среди трупов.       Первыми погибли те, кто был ближе всего к центру Ущелья. Ученики дворца Хуаньхуа, только что празднующие успехи своего главного ученика, были разорваны за мгновение. Тварь, похожая на спрута с десятками щупалец, обвила их, сжала — и тела рассыпались кровавым дождём. Золотые одежды, которыми они так гордились, стали красными, смешались с плотью и упали на камни.       Гуньи Сяо, только что стоявший на трибуне, сейчас был здесь, в Ущелье, и отбивался от щупалец, которые тянулись к нему. Его лицо было белым, как мел, но он держался, прикрывая собой раненых.       Кто-то закричал. Кто-то побежал. Кто-то пытался колдовать, но заклинания отскакивали от шкур тварей, не причиняя вреда.       Монахи храма Чжаохуа попытались создать защитный круг, читая сутры, но одна из тварей прорвалась сквозь их ряды, и серебряные посохи разлетелись в стороны, как соломинки. Кровь монахов залила выбитые на камнях руны. Тела падали одно за другим, и их было так много, что земля стала скользкой.       Адепты вершины Тянъи держались дольше всех — их хладнокровие и годы медитаций позволили им организовать оборону. Но когда из разверзнутой земли вырвалась очередная волна тварей, их ряды смешались, и серая ткань их халатов окрасилась в багровый. Один из адептов упал, разрубленный пополам, и его внутренности вывалились на камни, смешиваясь с грязью и кровью.       Техники, которые управляли духовными орлами, лежали мёртвыми у своих алтарей — разрыв связи убил их мгновенно, обратив магические кристаллы в осколки, вонзившиеся в тела.       Шэнь Цинцю стоял как вкопанный, глядя, как мир вокруг превращается в кровавое месиво.       Как тогда. Совсем как тогда.       Руки вспомнили. Они всегда помнили.       Ло Бинхэ не мог двигаться.       Боль разрывала его изнутри, словно под кожей росло что-то чужое, что-то, что не должно было там быть. Он чувствовал запахи — слишком остро, слишком ярко. Кровь, страх, смерть. И над всем этим — запах, который он искал всё это время.       Он поднял голову.       Шэнь Цинцю бежал к нему.       Земля под ногами Шэнь Цинцю ходила ходуном. Трещины расползались, из них вырывался жар — такой сильный, что, казалось, воздух плавится. Где-то глубоко, в недрах, что-то дышало. Что-то огромное, древнее, бесконечное.       Бесконечная Бездна открывалась.       Он помнил это чувство. Помнил, как в первый раз увидел Бездну — тогда, в другой жизни, когда его руки были красны от крови, а душа — пуста. У Яньцзы привёл его к краю и сказал: «Смотри. Это то, что ждёт всех нас. Пустота. Хаос. Смерть. Ничего больше».       Шэнь Цинцю смотрел тогда и не мог оторваться.       Он смотрел бы и сейчас.       Но сейчас он бежал.       Ло Бинхэ увидел его — ледяного лорда, чьи одежды развевались на ветру, чьё лицо было белым, как первый снег. В его глазах не было ненависти, не было презрения. Только страх. Такой огромный, что Ло Бинхэ никогда не видел ничего подобного.       — Учитель… — прошептал он, и голос его сорвался.       Земля под ними дрогнула. Трещина разошлась, и из неё хлынул жар — такой силы, что Ло Бинхэ задохнулся.       Шэнь Цинцю схватил его за плечи. Пальцы впились в кожу, причиняя боль, но Ло Бинхэ не сопротивлялся. Он смотрел в глаза учителя и ждал.       — Ты выживешь, — сказал Шэнь Цинцю, и голос его был твёрже, чем он чувствовал себя. — Там, внизу, ты выживешь.       — Что? — Ло Бинхэ не понял. Не успел понять.       — Если ты останешься здесь, они убьют тебя, — слова падали быстро, как удары меча. — Я видел твою кровь. Я знаю, кто ты. Твоя печать треснула. Они увидят. Они убьют тебя.       В глазах Ло Бинхэ мелькнул ужас. Не перед Бездной — перед тем, что учитель знает. Что учитель всегда знал.       — Бесконечная Бездна станет твоим домом, — продолжал Шэнь Цинцю, и каждое слово резало его изнутри. — Там ты будешь в безопасности. Там тебя не достанут. Ты выживешь. Ты должен выжить.       — Нет… — прошептал Ло Бинхэ. — Учитель, нет…       — Прости, — сказал Шэнь Цинцю. И толкнул.       Ло Бинхэ полетел вниз.       В его глазах, в последний момент перед тем, как тьма поглотила его, Шэнь Цинцю увидел не ненависть. Не гнев. Не предательство. Он увидел страх. И боль. И что-то ещё, чему он боялся дать имя.       — Учитель! — закричал Ло Бинхэ, но тьма уже сомкнулась над ним.       Последнее слово потонуло в реве Бесконечной Бездны.       Шэнь Цинцю стоял на краю разверзнутой земли, глядя вниз, и не мог пошевелиться.       Вокруг бушевал хаос. Твари рвали людей, крики стояли со всех сторон, земля содрогалась под ногами. Тела падали одно за другим, и никто не смотрел на него, никто не видел того, что сделал Шэнь Цинцю. Все были слишком заняты собственной борьбой за жизнь, слишком поглощены ужасом, чтобы заметить одну фигуру на краю пропасти.       Никто не видел, как он столкнул Ло Бинхэ.       Никто не слышал, что он сказал.       Никто не знал правды.       Только он.       Там безопасно, — повторял он про себя, глядя в чёрную бездну. — Там его не достанут. Там он выживет. Там…       Но в глубине души, там, где жили все его страхи, голос шептал другое.       Ты убил его. Ты отправил его туда, откуда не возвращаются. Ты снова выбрал неправильно. Ты всегда выбираешь неправильно.       Шэнь Цинцю отступил от края, пошатываясь. Ветер обжигал лицо. Жар поднимался из недр, плавя воздух. Внизу, где-то глубоко, ворочалось что-то огромное, и этот звук — звук пробуждающейся Бесконечной Бездны — был единственным, что он слышал.       — Учитель! — кто-то схватил его за руку, оттаскивая назад. — Учитель, мы должны идти! Барьер не выдержит!       Это был Мин Фань. В крови, с перекошенным от ужаса лицом, он тянул Шэнь Цинцю прочь от края.       — Ло Бинхэ… — начал Шэнь Цинцю, и голос его сорвался.       — Его нет, — сказал Мин Фань, оглядываясь на разверзнутую землю. — Учитель, его нет. Орлы погибли, мы ничего не видели. Шэнь Цинцю смотрел на него. Смотрел и не видел.       — Его нет, — повторил Мин Фань, и в его голосе не было радости. Только усталость и горечь. — Его больше нет.       Шэнь Цинцю позволил увести себя. Позволил усадить в шатёр, укутать в одеяло. Он сидел, глядя перед собой, и не видел ничего.       Я спас его, — думал он. — Я спас его. Там, в Бесконечной Бездне, он выживет. Там его не убьют. Я спас его.       Но вслух, когда главы других школ подходили выразить соболезнования, он говорил другое.       — Мой ученик погиб, — говорил он, и голос его был ровным, холодным, как лёд. — Ло Бинхэ погиб в Западных Топях, когда началось вторжение. Орлы были уничтожены, мы не успели… мы не успели его вытащить.       Ему верили. Почему бы не верить? Разве мог кто-то подумать, что учитель столкнёт своего ученика в Бесконечную Бездну? Разве мог кто-то представить, что Шэнь Цинцю, глава пика Цинцзин, способен на такое? Экран погас, орлы пали, и никто не видел того, что произошло в Западных Топях.       Никто не видел. Никто не знал.       Только он.       Горные лорды школы хребта Цанцюн собрались у шатра, когда стало ясно, что отступать некуда. Твари блокировали все выходы из Ущелья, и с каждой минутой их становилось всё больше.       — Мы должны зайти под барьер, — сказал Юэ Цинъюань, глава пика Цюндин, и его голос был твёрд, как сталь. — Защитить учеников.       — Барьера нет, — возразил кто-то из глав храма Чжаохуа, чьи одежды уже были перепачканы кровью.       — Значит, создадим новый. Вместе.       Они вышли на линию огня — главы великих школ, собравшиеся вместе. Семь глав пиков хребта Цанцюн, настоятель храма Чжаохуа с посохом, светящимся золотом, старейшина вершины Тянъи, чьи руки были сложены в молитвенном жесте, и даже глава дворца Хуаньхуа, чьё лицо было белым от гнева и страха. Их было немного — те, кто не растерял мужества, кто помнил клятвы.       Они создавали барьер руками, кровью, ци. Каждый удар твари отдавался болью в их телах, но они держались. Держались, пока ученики отходили за линию.       Ученики других школ, видя, что главы Цанцюна идут вперёд, последовали за ними. Те, кто ещё мог сражаться, вставали плечом к плечу, прикрывая раненых. Гуньи Сяо, чья одежда была разодрана, а лицо исцарапано, помогал монахам Чжаохуа вытаскивать из-под обломков их братьев. Адепты Тянъи, чьи халаты превратились в лохмотья, держали строй, прикрывая отступление.       — Держитесь! — кричал кто-то. — Ещё немного!       Барьер держался. Твари не могли пробить его, но давили, давили, давили, и каждый удар отдавался в груди тех, кто его создавал.       В Ущелье Цзюэди воцарилась тишина.       Твари ушли так же внезапно, как и появились — всосались обратно в разверстую землю, оставляя после себя только трупы и запах серы. Барьер, который держали главы школ, больше не нужен был, и они падали на колени, обессиленные.       В шатрах плакали. Считали потери. Звали имена.       Потери были огромны. Дворец Хуаньхуа лишился почти всех своих адептов — их тела так и не нашли, только клочки золотой парчи, разбросанные по камням. Гуньи Сяо стоял среди обломков, глядя на то место, где ещё недавно были его шиди, и его лицо было пустым.       Храм Чжаохуа потерял двенадцать монахов, чьи посохи были переломаны пополам. Их тела лежали ровными рядами, покрытые белыми тканями, и настоятель читал над ними заупокойные сутры.       Вершина Тянъи оплакивала семерых адептов, чьи сердца остановились, когда они пытались держать оборону. Их серые халаты были сложены у алтаря, и ученики молча кланялись, провожая старших товарищей в последний путь.       Школа хребта Цанцюн потеряла пятерых учеников, и ещё трое были тяжело ранены. Мин Фань, весь в крови, перевязывал раненых, и его руки дрожали, но он не останавливался.       Ло Бинхэ был в списке погибших.       Шэнь Цинцю сам настоял на этом.       — Он не вернулся, — сказал он, когда составляли список. — Его амулет погас. Орлы были уничтожены, мы не видели, что произошло. Он погиб в Западных Топях, когда началось вторжение.       Никто не спорил. Никто не видел. Никто не знал.       Только он.       Шэнь Цинцю сидел в шатре школы хребта Цанцюн и смотрел на свои руки.       На них была кровь.       Чужая, тварей. И своя — он прокусил губу, когда толкал Ло Бинхэ в Бесконечную Бездну, и не заметил. Кровь запеклась, стягивала кожу, напоминала.       Я спас его, — повторял он, как заклинание. — Я спас его. В Бесконечной Бездне его дом. Там он будет в безопасности. Там его не убьют.       Но в глубине души, там, где жили все его страхи, голос шептал другое.       Ты отправил его туда, откуда не возвращаются. Ты сделал выбор за него. Ты не дал ему шанса. Как не давали шанса тебе. Как ты не давал шанса другим. Ты не умеешь иначе. Ты никогда не умел.       Юэ Цинъюань нашёл его через час.       — Шэнь-шиди, — сказал он, и голос его был мягок, как всегда. — Мы уходим. Нам нужно… нам нужно уходить.       Шэнь Цинцю открыл глаза.       — Он погиб, — сказал он. Губы не слушались. — Я не успел.       Юэ Цинъюань опустился рядом, положил руку на плечо.       — Ты сделал всё, что мог, — сказал он.       Шэнь Цинцю смотрел на него и не мог сказать правду. Не мог признаться, что толкнул мальчишку в Бесконечную Бездну. Что его руки, эти руки, сделали это. Что он, как и всегда, выбрал неправильно.       — Мы найдём его тело, — сказал Юэ Цинъюань. — Когда сможем спуститься в Бесконечную Бездну. Мы вернём его домой.       Шэнь Цинцю кивнул.       Он знал, что тело не найдут. Он знал, что Ло Бинхэ там, где никто не сможет его достать. Он знал, что это — его вина.       Но вслух он сказал:       — Да. Мы вернём его домой.