драбблы по хк

Тысячи километров, десятки городов, один человек возле здания аэропорта. Иваизуми встречает его всегда — даже когда небо проливается на землю непроходимой стеной дождя, когда от холода сводит колени, когда солнце печёт так, что ещё немного — и расплавит всё живое. И Ойкава Тоору улыбается своей самой очаровательной улыбкой – той самой, которая разбивает сердца, и снимает форменную фуражку, чтобы нацепить её на голову Иваизуми, потому что знает: тот обязательно нахмурится, но останется в ней до самой машины. А как только тяжёлая дверь захлопнется, Ойкава уже сам стянет её обратно — чтобы не мешалась, потому что провёл последние три дня между терминалами и облаками, и больше всего на свете хочется целоваться. – Дьявол, – вздыхает Иваизуми, мягко вытаскивая чужие руки из-под свитера, – мне еще вести. Поехали, пора домой. Квартира встречает полумраком. За окном гудит город. Ойкава в форме выглядит потрясающе – как реклама авиакомпании. Тёмная ткань пиджака подчеркивает острые плечи, четыре золотые ленты горделиво красуются на рукавах, стройные ноги обтянуты строгими черными брюками, сидящими как влитые. Он падает на диван устало, чувствуя, что вот только теперь наконец по-настоящему приземлился. – Развяжешь мне галстук? – тянет медленно, растягивая губы в лукавой улыбке. – Я думал, ты голодный с дороги. – Только если на ужин Ива-чан. – улыбка превращается в абсолютно дьявольскую, совершенно невозможную. Демон. Иваизуми фыркает очень громко. – Несешь чушь ты, а стыдно мне – закатывает глаза, но тянется руками к шелковой ткани галстука, небрежно растягивая петлю, цепляет маленькие пуговицы белой рубашки и зарывается пальцами в волосы. Ойкава расслаблено закрывает глаза. – Скучал? – выдыхает он, игриво ловя губами чужое дыхание. – Ты дурак? – Иваизуми не выдерживает, расстегивает форменную рубашку до конца и целует резко и нетерпеливо. – Конечно.