драбблы по хк

Ойкава топит тоску в черном кофе. Оказалось, что коньяк и виски на вкус как бензин с маслом, и после них на утро всегда болит голова. Конечно, безбожно напиваться алкоголем из невысоких граненых стаканов, поглядывая сквозь широкие окна на тлеющий закат, было бы гораздо драматичнее, но, в целом, уже даже как-то поебать. Ойкава топит свои чувства, мысли, воспоминания — всего себя — на дне глупого бумажного стаканчика и даже снова думает о том, чтобы начать курить. Он пробовал пару раз. Не чтобы забыться, чтобы вспомнить, чтобы хоть на мгновение почувствовать до боли знакомый вкус табака на губах Иваизуми. Хаджиме курил редко и всегда только половину сигареты. От целой кружилась голова и подкашивались ноги. Он курил, когда хмурился, когда поджимал губы и прятался в себе, когда сбегал ото всех и запирался за высокой стеной грубости и отрешенности, вот только Ойкава знал, что грош цена всем этим стенам, если знаешь, как их открывать. У него всегда были ключи ото всех замков Иваизуми Хаджиме. Солнце печет неприлично, просто до отвращения приятно, и все вокруг такое зеленое и радостное, и люди улыбаются, проходя мимо. Ойкава ухмыляется себе как-то тоскливо и думает, что в Аргентине очень сложно быть несчастным. Каждый день встречает его ласково, команда у него отличная, и новые друзья довольно неплохие, и все складывается так хорошо, вот только на душе так серо, как будто запаковано в черный мешок — тугой и без намека на воздух. Ойкава задыхается и хочет выть в голос. Без Иваизуми все кажется неправильным, тупым и ненастоящим. Как будто весь день ждешь грозу, а небо только давит тяжестью, но не решается, и остается таким же чистым и солнечным, аж тошно. Возможно, стоит уже позвонить. Или написать. Или скинуть фотку в снапчате — всю такую из себя красивую, чтобы Хаджиме в тот же час сломал о нее сердце, собрал все свои вещи и первым рейсом прилетел обниматься. Было очень хорошо, в самом деле. Они не разговаривают два месяца. 59 дней и сколько-то там часов, сколько-то секунд. С математикой у Ойкавы Тоору туго, поэтому между двумя месяцами и бесконечностью он мысленно ставит "равно". Довольно драматично, и не совсем понятно, что значит. Но в мыслях что-то такое. Весь глупый мир изо дня в день продолжает схлопываться до одного лишь воспоминания, и оно режет где-то внутри, в районе груди, ноет и тянет без остановки, забираясь все глубже и глубже, не оставляя ничего, кроме звенящей пустоты и осколов серьезного голоса Иваизуми, говорящего про какие-то там единственные в жизни шансы, личностный рост и возможности, которые нельзя упускать. Кофе в стакане давно закончился и теперь некрасиво застывает на стенках грязными разводами. Матч начнется совсем скоро. Первый официальный матч с новой командой. Первый официальный матч с новым нападающим. Первый матч без Иваизуми. Экран телефона озаряется светом от пришедшего сообщения. "Покажи им, что можешь. Но не перенапрягайся. Ты уже не ребёнок." И Ойкава впервые за долгое время улыбается. По-настоящему, без привычной фальши, хоть и получается все равно как-то печально. Он смотрит на контакт долго и задумчиво, беспорядочно цепляясь руками за идеально уложенные волосы. Облака стайками проплывают на небе, с площадки из зала доносятся громкие крики играющих — уже скоро пора идти. Глупые пальцы не слушаются и тыкают с размаху в кнопку вызова, оставляя зажмурившегося Ойкаву там — за чертой принятия решений, в точке невозврата, где уже ничто не имеет значения. Три долгих гудка. А потом сигнал принятия вызова и тишина. – Думал, ты спишь, Ива-чан. Голос звучит как-то неестественно, сбивчиво, и привычная маска игривости и беззаботности падает, разбиваясь вдребезги об откуда-то взявшуюся честность. Держать себя в руках получается отвратительно плохо. – Ты и думать? — Иваизуми хмыкает и пытается рассмеяться, но получается тоже как-то не очень. — У меня 4 утра. Поставил будильник, чтобы написать тебе. Помню же, что матч. И сердце тянет сладко, но все равно больно от этой незначительной заботы и хочется совсем немного кричать, но Ойкава только прикусывает щеку изнутри, чтобы не сказать чего лишнего. – Можно же на таймер поставить в чатике, ты вроде такой умный, как не догадался? – Знал, что ты обязательно позвонишь. Ойкава выдыхает отчаянно громко. Наверное, даже по телефону слышно. Выдыхает, рассыпаясь на осколки всем тем, что так долго пытался собрать вместе, и точка невозврата все дальше скрывается за горизонтом. – Приезжай, а? Отметим победу на матче. Голос хрипнет на последних словах, выходит тише, чем задумывалось — почти слабо. Почти как просьба. И немного стыдно за себя, за то, как он звучит, но уже, если честно, плевать. – Вы еще не выиграли. – Ради Ива-чана я выиграю все матчи на свете. На той стороне наступает тишина — теплая, густая, как августовская ночь. – Тогда поторопись.