драбблы по хк

он пялится на него весь день. ойкава за соседней партой постоянно наклоняется к тетради — и каждый раз бортик рубашки съезжает на пару сантиметров, приоткрывая тонкий черный ремешок на шее. проклятый чокер. иваизуми хаджиме проходит за один учебный день все пять стадий принятия неизбежного. ровно 2,5 за каждую пару. если не считать бесконечной болтовни тоору, домой они идут почти молча. но в молчаливом взгляде почти слышен внутренний крик иваизуми. уже в комнате ойкава лениво тянет за края форменного галстука, расстегивает верхнюю пуговицу — и рубашка разъезжается чуть шире, оголяя кожу до самых ключиц. — это что-то новенькое, — говорит иваизуми наконец. смотрит с прищуром, изгибает бровь и подходит ближе. пальцем отводит ворот, вглядывается. на бледной коже красуется черная полоска из матовой кожи с небольшим колечком посередине. и две металлические кнопки по бокам. натурально ошейник. — ты б ещё поводок блядский нацепил. ойкава нахально улыбается, будто ждал этого момента весь день. тянется в карман, а потом цепляет пальцами руку иваизуми и аккуратно вкладывает в неё что-то. цепочка. или длинный ремешок. там много деталей. сложно так сразу понять. у иваизуми хаджиме больше не остаётся цензурных слов. — ты что, блядь, собака? — хочешь, погавкаю? — какой же ты кринж. — я создан для греха. иваизуми делает шаг вперёд. — неужели, не нравится? — вскидывает брови ойкава. — молчи. пристально, не отрывая взгляда, иваизуми наклоняется, кладёт ладонь на грудь ойкавы и резким движением толкает того на стул. — у ива-чана такие красивые руки, они будут так прекрасно смотреться на мне. — тянет ойкава медленно, смеётся и запрокидывает голову назад. — весь день об этом думал. иваизуми молчит, лишь завороженно скользит пальцами по ключицам вверх, поднимаясь по нежной коже шеи, обхватывает сначала осторожно, потом сжимает сильнее — пробует, наблюдает за реакцией. кожа под ладонью тонкая, почти обжигающе горячая, и можно почувствовать руками учащённое биение отчаянного, глупого сердца. наконец он ослабляет хватку, и ойкава хватает воздух жадно, пытаясь отдышаться. прикрытые ресницы подрагивают, отбрасывая едва заметные тени на его лицо. — нравится? — шепчет иваизуми на ухо, мажет губами по волосам, спускается поцелуями по скулам и прикусывает кожу на шее. почти невесомо, чтобы не оставить некрасивых следов. — ива-чан, если это допрос, — я сдаюсь. прям посередине тонкая полоска ремешка соединяется большим металлическим кольцом. иваизуми как заворожённый продевает в него палец, тянет на себя и тут же ловит губами дрожь чужого дыхания. ойкава тянет ближе к себе, обвивает шею иваизуми, мажет подушечками пальцев по щекам, очерчивает нос, мягко проходясь по спинке и заливисто смеясь тыкает в кончик. — не балуйся, — шипит тот в ответ. ойкава тыкает ещё три раза, для верности. чистая провокация. хмыкая, иваизуми тянет из рук ойкавы ремешок, поводок или как там называется это кожаное безобразие, резким движением заводит обе его руки назад, и наклоняясь вперед небрежно завязывает на запястьях узел. ойкава улыбается слишком довольно. — обожаю, когда ты такой, ива-чан, — говорит он, и в глазах танцуют черти. он весь раскрасневшийся абсолютно. обычно идеально уложенные волосы растрепались в разные стороны. дышит рвано, и приоткрытые губы блестят от поцелуев. иваизуми никогда не признается вслух, но он тоже обожает вот такого своего ойкаву тоору.