драбблы по хк

ойкава Тоору не знает, что такое сдаваться. он знает, что такое подъёмы в 5 утра, чтобы успеть добраться до зала первым и отработать приёмы до прихода команды. знает, что такое часами по ночам высматривать записи, внимательно изучая стратегии противников, анализируя и изучая каждое движение. ойкава Тоору не знает, что такое талант. он знает, что такое бороться до последнего, отдавать всего себя, каждую клеточку своего тела. потому что в жизни везёт не всем, и кто-то идёт по прямой дороге, а кому-то приходится карабкаться в гору, сбивая руки в кровь. пряча синяки под длинными рукавами, он улыбается окружающим ярче солнца, потому что этот путь — лишь его. он не любит жалость, не переносит сочувствие. если выбираешь быть лучшим — нужно идти до конца. пускать людей близко — страшно. гораздо легче ведь закрыться ото всех маской шутника, смеяться и разбрасываться смешными прозвищами, чтобы никто никогда даже и не подумал, как на самом деле может быть больно. иваизуми понимает. уже давно, а может быть, даже примерно всегда. потому что он знает ойкаву с самого детства, знает как облупленного — со всеми внешними колкостями и приколами и внутренними загонами. он также понимает, что никто и никогда не должен узнать о том, что он видит и чувствует. даже ойкава. особенно ойкава. потому что тот не сможет смириться с этим — не позволит гордость. закроется ещё больше в себе, отдалится и будет избегать. потому что ойкава тоору должен быть лучшим, не показывая слабость, потому что не терпит сочувствия и жалости. поэтому иваизуми молчит. молчит, но приходит рано утром в спортзал тоже. приносит воду и кидается бутылкой в ойкаву, потому что «дурень, ты тут уже полчаса отбиваешь небось, если не сделаешь перерыв — я тебе тресну». и потом встаёт по другую сторону сетки: «вдвоём от тренировки больше смысла, я ведь все же лучше стены». и делает вид, что не замечает синяков на запястьях, пальцах и коленях, не видит усталости, залегающей под глазами, и как будто бы даже почти верит весёлым подколам и шуткам. но он не забывает никогда. то, как могут выглядеть намокшие от слёз пушистые ресницы, как поджимаются дрожащие губы, как громко на самом деле может кричать человек, прячущий внутри столько боли. они проигрывают карасуно. небо не падает на землю. вода не выходит из берегов. но иваизуми почти слышит, как что-то разбивается на осколки с оглушительным грохотом — и не может не думать о том, как это: когда не хватает воздуха, когда вселенная схлопывается до маленькой точки и давит на тебя всем весом. потому что он видел это прежде — именно так выглядит тоору, когда его мир рушится. когда идёшь к чему-то очень долго, растворяясь в цели без оглядки, когда взбираешься очень высоко — больнее всего срываться вниз. иваизуми хочется словить его, подхватить на руки и хоть немного смягчить падение. но он знает: пока нельзя. нужно дать время. поэтому пока он позволяет слабость лишь себе. за двоих. и слёзы льются по щекам, оставляя мокрые дорожки. не смог, подвёл, мог бы принять тот мяч, мог бы сделать чуть больше — и они бы победили. наверное. иногда просто так случается в жизни. возможно, запредельная требовательность к себе немного заразна. ойкава держится гордо. не показывает ни малейшей трещины — и лишь стукает со всей силы хаджиме по плечу, проходя мимо. как будто выточен из камня, абсолютно непробиваемый. никто не должен увидеть, что камень тот сплошь рассыпается в мелкую крошку. третий год. он никогда больше не сможет победить шираторизаву. ойкава бежит долго. привычка убегать от себя у него с детства. потому что только так чувствуется, что, несмотря ни на что, ты не останавливаешься — продолжаешь двигаться, продираясь сквозь толщу эмоций, и оставаясь наедине со своим настоящим внутренним «я». измученным, немного ноющим от боли, вечно запрятанным где-то очень глубоко внутри. он бежит до тех пор, пока коленки не начинает тянуть адской болью, а потом бежит ещё, пока они наконец не перестают. выбрасываются гормоны, мозг блокирует боль, или ещё что — непонятно, но это всегда работает. в жизни ведь так же, да? нельзя останавливаться. только продолжать двигаться вперёд, пока все чувства не притупятся насовсем. мелкий дождь постепенно усиливается и забирается под воротник, кроссовки промокают насквозь и неприятно скользят по мокрому асфальту. ноги подгибаются — и он падает почти у дома, и сил двигаться больше нет. — набегался? — слышится сверху сквозь толщу дождя. и ойкава поднимает взгляд. иваизуми протягивает руку и смотрит на него спокойно и устало. — опа, ива-чан, а ты... — внезапно улыбается и начинает тянуть тоору, но тут же получает подзатыльник и прерывается, меняясь в лице. маска беспечности спадает, трескаясь на кусочки. — хорош уже, а. иваизуми наклоняется ниже, берёт за руку сам и резко поднимает на себя. хмурит брови и поджимает губы. тянется пальцами к чужому лицу и аккуратно смахивает слипшуюся от дождя чёлку, зачесывая волосы назад. — ты весь промок. пора домой. и ойкава сдаётся. лишь на мгновение — потому что дольше нельзя. и подаётся вперёд, утыкается лбом куда-то в воротник куртки иваизуми и позволяет слезам течь спокойно, смешиваясь с дождевой водой. плечи подрагивают слабо, и иваизуми, конечно же, обнимает его, прижимает к себе и мягко гладит по волосам. — я тебе куртку притащил. надень, пока я сам тебя в нее не запихал.