Под покровом ночи

Цзы Жун покинула гарем. Официальная причина — слабое здоровье. Не смогла адаптироваться к придворной жизни. Императрица подписала приказ без эмоций. Как и было задумано. Мао Мао смотрела на новость, пришедшую в утреннем свитке, и не чувствовала облегчения. Скорее, тревожную пустоту. Одна женщина ушла. Но сколько ещё останутся — и будут смотреть? Аптека была пуста. Мао Мао перебирала травы, когда Джинши появился у двери — бесшумно, как всегда. — Ты выглядишь усталой, — сказал он, подходя ближе. — Я работаю. Кто-то должен. — А кто позаботится о тебе? Он стоял так близко, что её дыхание сбилось. Его пальцы коснулись её щеки — холодные сначала, потом горячие. — Ты обманула дворец, — прошептал он, — и прикрыла Цзы Жун. Почему? Мао Мао не отводила взгляд. — Потому что она просто хотела быть свободной. Не все женщины здесь ради власти. Джинши наклонился. Их лбы соприкоснулись. — А ты? Ради чего ты здесь? — Ради тебя я здесь точно не была, — прошептала она. — Но теперь… Его поцелуй прервал её фразу. Губы — нетерпеливые, властные. Мао Мао сначала отпрянула, но потом поддалась — руками вцепилась в его одежду, дыхание слилось с его. Он поднял её на стол, движения были резкими, но не грубыми — в них чувствовалась спешка, нетерпение, которое копилось днями. Настойки и коробочки с лекарственными травами полетели на пол, но Мао Мао не возразила. Его губы коснулись её шеи, так, будто он изучал её заново. — Я не хочу больше притворяться, — выдохнул он ей в кожу. Её пальцы сжали ткань на его спине. — Тогда не говори. Просто... будь здесь. Его ладони были горячими, как и её кожа под одеждой. Она дрожала — не от страха, от уязвимости. Он заметил. Замер, прислонившись ко лбу. — Если ты скажешь "нет" — я остановлюсь. Мао Мао прикрыла глаза. — Глупец... Думаешь, я бы тебя терпела, если бы не хотела? Он снова поцеловал её, глубже, медленнее, будто пробуя вкус, к которому давно стремился. Она прижалась к нему, уже не скрываясь — пальцы на его шее, дыхание на его щеке. Когда его пальцы нашли её кожу под слоем ткани, она не отстранилась. Напротив — впустила, подтолкнула, приняла. Он двигался осторожно, как человек, которому дали то, чего он давно жаждал, но боялся разрушить. И когда их тела наконец слились — всё, что было вокруг, исчезло. Остался только трепетный шелест дыхания, горячая кожа, сдержанный стон, приглушённый ею же — чтобы стены не услышали. Его имя слетело с её губ не как вызов — как признание. А он в тот миг понял: это было не о страсти. Это было — о принадлежности.