Гримёрка для предателей

***

Дождь монотонно стучал по крыше такси, словно отбивая ритм для его последнего монолога. Арсений, прижимая к груди коробку с гримом, который был единственным, что осталось от его гримёрки в московском театре «Современник», взглянул на водителя через плечо.       — Куда дальше, артист? Арсений хотел сказать «домой», но вспомнил, что его съёмную квартиру уже сдали другому гастролёру, который не «пятнает репутацию».       — На вокзал, — буркнул Арсений, закрывая новое сообщение на электронной почте. «Ваш контракт расторгнут в одностороннем порядке в связи с нарушением пункта 2.5 (моральный облик)». *** Арсений ночевал в хостеле на Авиамоторной, где стены были пропитаны запахом плесени и чужого пота. После пятого отказа — уже от провинциального театра в Рязани — он разбил зеркало в ванной, осознавая, в какой плачевной ситуации оказался. Именно в этот момент зазвонил неизвестный номер.       — Попов? — голос был как мел по школьной доске. — Шеминов. Помнишь? Арсений замер. Стас. Тот самый, что лет пять назад увёл у него роль Гамлета, чем впоследствии и разрушил их отношения.       — Я слышал, ты в трудном положении, — продолжал Стас. — У меня есть для тебя проект. Он для сильных духом. Платить буду больше, чем ты можешь себе представить.       — Ты спишешь мне долг за ту квартиру? — Арсений ухмыльнулся, вспоминая, как Стас сбежал, оставив его с долгом за арендную плату за полгода.       — Лучше. Я сделаю тебя звездой. Ну, скорее, яркой вспышкой на фоне дерьма. *** Они встретились в кафе у Киевского вокзала. Стас, одетый в потёртое пальто и с сединой у висков, передал ему через стол папку.       — Омск. ТЮЗ. Спектакль к году семьи. Главная роль. Арсений пролистал сценарий. Фразы резали глаза: «Истинный мужчина — защитник, а не извращенец», «Западная зараза не сломит».       — Ты серьёзно? — он засмеялся. — Ты, который ставил «Горбуна из Нотр-Дама» как манифест против лицемерия? Стас наклонился, запах дешёвого виски ударил в ноздри Попова:       — Театры, где ставят манифесты, закрывают. А тем, кто ставит такое, дают гранты. Выбирай: принципы или жизнь. *** В поезде до Омска Арсений нашёл в кармане пальто записку от Стаса: «Гримёрка №3. Не сбеги раньше времени». Он скомкал листок, глядя, как за окном мелькают убогие посёлки, засыпающие под ноябрьской слякотью. Казалось, сама Россия проплывала мимо - покосившиеся заборы, ржавые водонапорные башни, стайки замёрзших ворон на обледеневших проводах. Где-то там, в том самом Омске, его отец, шахтёр-алкаш с разбитыми кулаками, наверняка сидел сейчас в прокуренной кухне и хвастался соседям: "Сын в столице, актёр!". Арсений даже слышал этот голос, пропитанный дешёвым портвейном - хриплый, с характерной картавинкой от перенесённой в детстве скарлатины. Он помнил каждую деталь их последней встречи. Отец стоял посреди их убогой квартирки, размахивая газетой с рецензией на "Гамлета": "Ты думаешь, ты лучше нас стал, столичная шваль? Да я тебя..." Удар пришёлся по левой скуле, как всегда. Потом был привычный вкус крови на губах, крик матери и хлопок входной двери - на этот раз навсегда. Теперь он ехал играть роль, которая заставит отца гордиться им. Роль лживую, продажную, но такую "правильную". Арсений закрыл глаза, представляя, как отец будет тыкать соседей в телеэкран: "Видали? Мой кровь!" И ведь будет прав - в этом вся ирония. Его кровь, его плоть, его жестокость, перемолотая в фарш театральной пропагандой. Что хуже: кулаки отца или аплодисменты за эту роль? Арсений прижал ладони к лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Воспоминания накатывали волной - отец, орущий на мать; отец, швыряющий в него пустую бутылку; отец, рыдающий в подъезде после очередного запоя... И теперь этот же человек будет аплодировать его лицемерию. Поезд завыл, входя в тоннель. Темнота смыла всё, кроме лица в окне - его собственного, раздвоенного в отражении. Где-то в глубине души он знал: отец, при всей своей жестокости, хотя бы был честен в своём насилии. А этот спектакль требовал лжи, которая разъедала душу куда страшнее любых кулаков. *** Гримёрка №3 пахла сыростью и старыми духами. Стас развалился в кресле, закинув ноги на стол со сценарием. На стене висел плакат их старого спектакля — «Гамлет». Арсений помнил, как Стас тогда кричал: «Глаголом жечь сердца людей». Теперь же он жевал бутерброд с колбасой, даже не глядя на гостя.       — Ну что, Попов, — Шеминов махнул рукой в сторону стула, — садись. Как в старые добрые. Арсений остался стоять, уперев ладони в край стола:       — Ты обещал объяснить, зачем мне вляпаться в это дерьмо. Стас усмехнулся, вытирая пальцы о штаны:       — О, теперь ты ценитель чистого искусства? После того, как тебя вышвырнули из Москвы как мусор?       — Я не буду играть в пропаганде.       — Не будешь? — Стас встал, подошёл вплотную. — А кто тогда обеспечит твою жизнь? Папа-шахтёр, который, кстати, до сих пор думает, что ты женат на литовской танцовщице? Арсений сжал кулаки, но мужчина уже тыкал пальцем в сценарий:       — Пьеса называется «Семья, как она есть». Идея гениальна в своей простоте: идеальная семья, идеальный отец, идеальная Россия. Враг — все, кто против: геи, феминистки, агенты Госдепа. Ты будешь играть того самого отца — Максима Фёдорова. Героя труда, ветерана, эталон.       — Это бред.       — Это госзаказ. — Стас швырнул ему папку с печатью «Одобрено Министерством культуры». — Каждый диалог, каждая реплика — как молитва. «Семья — опора государства», «Дети — наше будущее», «Традиции против разврата». Зрители будут рыдать от умиления, чиновники — хлопать до кровяных мозолей. А ты… — он провёл рукой по плечу Арсения, — ты станешь лицом этой сказки.       — Зачем тебе я? — Арсений отстранился. — Найди какого-нибудь алкаша из местных. Стас рассмеялся:       — Потому что ты умеешь врать так, что в это верят. Помнишь, как ты играл Ромео? Все думали, что ты влюблён в ту девочку, Джульетту. А я знал, что ты смотришь на её брата. Арсений дрогнул. Стас перелистнул пару страниц сценария и достал фотографию — кадр из их старого спектакля, где они целовались за кулисами.       — Вот и ответ. Если откажешься, эта карточка окажется у твоего отца. И у всех, кто ещё считает тебя человеком.       — Ты…       — Я? — Стас разорвал фото, бросив клочки под ноги. — Я спасаю тебя. Здесь ты будешь героем. А там… — он кивнул в зарешеченное окно, за которым маячил мрачный памятник Ленину, — там ты — грязь. Выбирай. И не думай, что это был единственный экземпляр. Арсений посмотрел на сценарий. Фраза «Семья — это святое» была подчёркнута красным.       — Ладно, — прошептал он. — Но если я сыграю…       — Ты выживешь, — перебил Стас. — А это сейчас роскошь. Стас хлопнул дверью, оставив Арсения одного среди обрывков фотографии и тяжёлого воздуха, пропитанного дешёвым табаком. Арсений упал в кресло, сжав виски ладонями. Его пальцы дрожали, будто пытаясь выжать из памяти то, что годами пряталось за ложью. Арсений ударил кулаком по столу, сразу же ощутив приятные вибрации боли, способные отрезвить его хотя бы на секунду.       — Ты вообще можешь любить? — голос Стаса из прошлого. Тот вечер, когда они вдвоём допивали вино в пустом зале после спектакля. Стас тогда сказал: «Мы все играем. Ты — сына, я — гения. Но настоящие мы только здесь, в темноте». Арсений схватил тряпку, стирая пробный грим до красных пятен на коже. В ушах звенело. Он вспомнил, как месяц назад звонил отцу, чтобы поздравить с днём рождения. Тот хрипел в трубку: «Вику слышь, привези. Хочу внука живым увидеть». А на заднем фоне — рёв телевизора: «…развратники губят нашу молодёжь…».       — Я не могу, — прошептал Арсений пустой гримёрке, но ответом был лишь скрип двери. Молодой человек с подносом, на котором стояли чашки с кофе, застыл в дверном проёме. Его пальцы слегка дрожали, когда он замер, увидев покрасневшее лицо Арсения. Свет из коридора очерчивал его силуэт, делая видимыми каждую ресницу, каждый нервный вздох.       — Вам помочь? — спросил он, и Арсений отметил, как кадык на его тонкой шее дрогнул при этих словах. Он аккуратно поставил чашку на стол, и Арсений невольно проследил за движением его рук — длинные пальцы с обкусанными ногтями и множеством колец, тонкие запястья с выступающими венами. Руки человека, который слишком много держит в себе. Арсений не ответил. Он смотрел, как капли кофе смешиваются с тенями от лампы, создавая на столе причудливые узоры, похожие на карту неизвестной страны.       — Вы согласились, потому что испугались? — неожиданно спросил молодой человек, и Арсений поднял глаза. Теперь он разглядывал его по-настоящему. Вьющиеся каштановые волосы, выбивающиеся из-за ушей. Несколько мелких родинок на лице. Губы, которые сейчас слегка подрагивали — не от страха, а от того напряжения, с которым он пытался казаться спокойным.       — Нет. Потому что надеюсь, — ответил Арсений, замечая, как при этих словах зрачки собеседника расширились. — Надеюсь, что однажды эта роль станет реальностью. Он взял предложенную ему чашку, но его рука дрогнула ровно в тот момент, когда их пальцы едва не соприкоснулись. Горячий кофе пролился на сценарий, и буквы начали расплываться: «Семья… святое… дети…»       — Да, — сказал Антон, и Арсений увидел, как в уголках его глаз собрались мелкие морщинки — следствие слишком частых попыток улыбаться, когда не хочется. — Правда похожа на этот кофе. Она очень горькая. — Он сделал паузу. — Кстати, меня зовут Антон. Арсений пристально посмотрел на протянутую руку — на ладони были следы от ногтей, будто он часто сжимал кулаки, стараясь сдержать эмоции.       — Арсений, — представился он, чувствуя под пальцами шершавую кожу чужой ладони. — И мне можно не выкать. Антону, видимо, было достаточно узнать только имя коллеги по несчастью, поэтому он выскользнул из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Арсений долго смотрел на пустой дверной проём, где еще секунду назад был его силуэт. Потом его взгляд упал на пятно на бумаге. Он наблюдал, как чернила расползаются, как влага медленно испаряется, оставляя после себя лишь горький запах и морщинистый след — точную метафору всего, что происходило в их жизни.