Гримёрка для предателей

Зал встретил их гулкой тишиной. Арсений медленно прошелся по краю сцены, ощущая под ногами скрипучие доски. В воздухе висела театральная пыль — та самая, что годами оседала на декорациях и костюмах. Где-то в темноте зала зажглась лампа — Стас сидел в четвертом ряду, разложив перед собой испещренный пометками сценарий. Первые репетиции любой театральной постановки всегда были для Арсения Попова чем-то священным. Он помнил это с того самого дня, когда шестнадцатилетним мальчишкой впервые переступил порог драмкружка. Тогда, в прокуренном зале Дома культуры, пахло мелом и старыми креслами, а на сцене стоял единственный прожектор, слепивший глаза. Он репетировал монолог Чацкого, путая слова, но в тот момент впервые почувствовал это — странное электричество, возникающее между актёрами, когда текст ещё не выучен, жесты не отточены, но уже рождается что-то настоящее, живое. Сейчас, спустя пятнадцать лет, стоя на краю сцены провинциального театра, он снова ловил это ощущение. Первые репетиции — они как первые свидания. Все ещё врут, все ещё носят маски, но где-то в глубине глаз уже проглядывает правда. Особенно в таких постановках, как эта — где каждый знал, что играет не просто роль, а участвует в каком-то грязном спектакле, постановку которого режиссировала сама жизнь. Арсений закрыл глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В памяти всплывал тот давний день — как его первая партнёрша по сцене, рыжеволосая Таня из параллельного класса, неожиданно сжала его руку перед выходом, и это прикосновение было тёплым и заряжающим уверенностью. Сейчас перед ним на первом ряду сидел Антон — бледный, с трясущимися руками, но в его взгляде читалась та же искренность, что и у той девочки из детства. Только теперь ставки были куда выше, чем плохая оценка на школьном конкурсе. Он глубоко вдохнул, ловя в воздухе знакомый запах — грима, пота и чего-то ещё, неуловимого, того самого «запаха театра», который не изменился за все эти годы. Первые репетиции… Они всегда были как чистый лист. Ещё можно было сделать вид, что всё понарошку, что завтра можно всё изменить. Завтра текст станет гладким, движения — уверенными, а сегодня… Сегодня ещё можно было позволить себе быть настоящим, пытаться переписать реплики и показать свое истинное отношение к этой роли. Арсений посмотрел на Антона, на его сжатые кулаки, на капли пота на висках. В этом мальчишке он видел себя — того самого, из шестнадцати лет. Только тому мальчику действительно нравилось играть все те роли, на которые он был утвержден.       — Наконец-то собрались! — Голос Стаса гулко разнесся под сводами. — Ира! Антон! На свои места! Из-за кулис вышла Ирина Мягкова, с которой он ещё не успел познакомиться, — девушка лет тридцати, примерно ровесница Арсения, с аккуратно уложенными светлыми волосами. На ней было простое синее платье и белый фартук — костюм «образцовой матери», а на лице виднелись нарисованные морщины. Её движения были точными, выверенными, но в уголках глаз читалась усталость.       — Простите, задержалась у костюмеров, — сказала она, поправляя воротник. Антон поднялся с кресла первого ряда. Он шёл медленно, словно боялся разбудить эхо в этом пустом зале. Его костюм — рубашка и жилетка — висел мешком, подчеркивая худобу.       — Страница двенадцать, сцена семейного ужина, — объявил Стас. — Роли знаете. Начали! Арсений глубоко вдохнул. Запах пыли, старого дерева и духов Ирины — лёгких, с нотками жасмина.       — Сынок, почему ты не ешь? — его голос прозвучал неестественно ровно. Ирина сразу же включилась, делая шаг к воображаемому столу.       — Я же весь день на кухне провела, специально твой любимый пирог… — Её голос дрожал — по сценарию она должна была играть «заботливую, но строгую» мать. Но в её глазах читалось что-то другое — тревога? Сожаление? Антон поднял взгляд.       — Я не голоден, — прошептал он. — Перекусил перед ужином.       — Ты опять был с теми… друзьями? — Арсений сделал паузу, как требовал сценарий. Ирина резко встала, опрокидывая воображаемый стакан:       — Он снова виделся с ними?! Я же просила тебя поговорить с ним! — фраза была адресована главе семейства. Повисла густая тишина, как театральный занавес. Антон сжал страницы так, что бумага смялась.       — Они не друзья. Они…       — Извращенцы! — рявкнул из зала Стас. — Ирина, мы же репетировали! Её лицо исказилось.       — Они… извращенцы, — выдавила она, но голос сорвался на полуслове. Арсений видел, как Антон сжал кулаки. Он должен был продолжить: «Но мы тебя вылечим», но слова застряли в горле.       — Стоп! — Стас вскочил. — Что за представление? Ира, ты же опытная актриса! Ирина опустила голову.       — Прости, я… — она замолчала, теребя край фартука. Арсений посмотрел на Антона, потом на Ирину. В её глазах он увидел то же, что и у Антона — сопротивление. Тихое, но настоящее.       — Давайте ещё раз, — сказал он тихо. Стас швырнул сценарий на сиденье.       — И чтобы без ошибок! Ирина глубоко вдохнула и снова улыбнулась — той самой «материнской» улыбкой. Но теперь мужчина знал — за ней скрывалось нечто большее. За окном ударил гром.

***

После репетиции Арсений сидел в гримёрке, стирая грим ватным диском, пропитанным спиртом. Резкий запах щипал глаза, но это было лучше, чем видеть в зеркале свое отражение — лицо человека, который только что произносил слова, в которые не верил. В дверь осторожно постучали.       — Можно? В проеме стоял Антон, а за его плечом виднелось любопытное лицо Ирины Мягковой. Арсений кивнул, отодвигая стул. — Заходите.       — Знакомьтесь, — Антон сделал шаг вперед, — Ирина Мягкова. В жизни — заслуженная артистка области, а в спектакле — моя несчастная мать. Он произнес это с такой горькой иронией, что Ирина фыркнула, но в ее глазах не было смеха.       — Ох, не говори так, — она вошла, поправляя шейный платок. — Хотя после сегодняшней репетиции я и сама чувствую себя на сто лет старше. Арсений встал, вытирая руки полотенцем. — Арсений Попов. Бывший московский, ныне опальный.       — Знаю, видела вас в «Современнике», — Ирина улыбнулась, но улыбка не добралась до глаз. — Вы играли в том самом «Гамлете», где…       — Где меня в итоге заменили, — сухо закончил Арсений. Тишина повисла тягучая, как театральный занавес. Антон переминался с ноги на ногу, потом вдруг выпалил:       — Ира тоже не верит в этот бред. Ирина вздохнула, опускаясь на стул.        — Десять лет на сцене, а такой роли у меня еще не было. — Она скинула туфли, потерла уставшие ступни. — Эти каблуки… Как будто мало того, что текст идиотский, так еще и ноги убить надо. Арсений неожиданно усмехнулся.       — А мне вот пиджак на два размера меньше выдали. Думаю, это метафора — как наша страна пытается втиснуть всех в один стандарт. Ирина посмотрела на него внимательно, будто оценивая, можно ли доверять. Потом тихо сказала:       — Ой, не начинайте, — Ирина закатила глаза, но улыбка не сходила с ее лица. — Я после этих реплик про «западную заразу» уже неделю спать не могу. Вчера мужу говорю: «Вань, может, правда на Запад сбежим?», а он: «Ты же даже английский не знаешь». Антон фыркнул:       — Зато теперь ты знаешь, как сказать «извращенец» с придыханием. Трое актеров переглянулись — и вдруг между ними пробежало что-то общее. Ни смех, ни шутка, а понимание. Они были в одной ловушке. Ирина достала из сумки термос.        — Пейте. Мой фирменный иван-чай с мелиссой — единственное, что спасает после таких репетиций. Когда Арсений взял предложенную кружку, он вдруг осознал — это первый раз за долгие месяцы, когда он чувствовал себя не одиноким. В этой душной гримёрке, с терпким чаем в руках и такими же заложниками абсурда рядом, он нашел то, чего не ожидал — людей, которые понимали. За дверью раздались шаги. Трое актеров мгновенно замолчали, лица снова стали масками. Но когда шаги удалились, Ирина тихо сказала:       — Значит, завтра снова на «поле боя»? Арсений и Антон переглянулись.       — Да, — ответил Арсений. — Но теперь нас трое. В этот раз Антон вел себя иначе — не так, как на тех немногочисленных встречах, что были прежде. Он сидел напротив Арсения, развалившись на старом театральном диване, и даже временами улыбался — не той натянутой, вымученной улыбкой, которую требовал Стас во время репетиций, а чем-то более естественным, почти живым. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь пыльное окно гримёрки, золотил его ресницы, и в этом свете он казался совсем мальчишкой — не «падшим сыном» из идиотского сценария, не заложником положения, а просто… человеком. «Интересно, сколько ему на самом деле? Двадцать? Двадцать один? — думал Арсений, наблюдая, как Антон что-то оживленно рассказывает Ире, размахивая руками. — В Москве в его возрасте студенты театральных пьют дешевое вино в сквериках и спорят о Станиславском. А он вот… учится произносить «извращенцы» с нужной интонацией». Ира что-то сказала, и Антон рассмеялся — громко, неожиданно, даже слегка фальшиво, будто отвыкший от этого звука. Арсений невольно улыбнулся в ответ, хотя и не слышал шутки. «Откуда в нем это? — продолжал внутренний диалог Арсений. — Пару часов назад на репетиции он дрожал, как загнанный зверь, когда Стас заставлял его становиться на колени. А сейчас… Сейчас он почти что свободен. Или просто хорошо притворяется? Нет, притворяться он как раз не умеет — вся его ложь на сцене кричит о фальши. Значит, это настоящее. Но почему? Из-за Иры? Из-за того, что Стаса нет рядом? Или…» Арсений поймал себя на том, что ревниво рассматривает это внезапное раскрепощение Антона. «Или потому что сейчас, в этой гримёрке, он наконец-то может быть собой? Хотя кто он на самом деле — этот мальчишка с глазами старика? Сын мэра, который боится собственного отца? Актёр, который ненавидит свою роль? Или просто человек, который, как и я, попал в жернова этой чудовищной машины?»       — Арсений, ты вообще нас слушаешь? — Ира щелкнула пальцами перед его лицом. Он вздрогнул, возвращаясь в реальность. Антон смотрел на него с легким беспокойством, но в уголках его глаз все еще прятались смешинки от недавнего смеха.       — Простите, задумался, — пробормотал Арсений.       — Мы говорили, что надо бы как-то отметить первую репетицию, — сказал Антон, и в его голосе не было ни тени той скованности, что звучала обычно. — Если, конечно, Стас не придумает очередную ночную муштру. «Вот оно, — вдруг осознал Арсений. — Он чувствует себя в безопасности. Хотя бы на этот час. Хотя бы в этой комнате. И, кажется, мне доверяет. Чёрт, а я-то думал, что уже разучился вызывать у кого-то доверие».       — Я знаю одно неплохое место, — неожиданно для себя сказал Арсений. — Тихое. Без лишних глаз. Он тут же пожалел о сказанном — слишком личное предложение, слишком близкое к дружбе. Но Антон вдруг оживился:       — Правда? А то я уже думал, что в этом городе кроме театра и казённой столовой ничего нет! Ира засмеялась, а Арсений, глядя на их оживлённые лица, подумал: «Боже, как давно я не видел, чтобы кто-то радовался так просто — не победе, не успеху, а просто возможности пойти куда-то без страха. Когда я в последний раз сам так радовался?..» В этот момент дверь гримёрки скрипнула, и все трое невольно вздрогнули, обернувшись к входу. Но это был лишь бутафор Николай, зашедший за забытым чемоданом. Однако момент был уже разрушен — Антон снова сжался, плечи его напряглись, а глаза потухли. «И снова маска, — с горечью констатировал про себя Арсений. — Как быстро она возвращается. Как быстро мы все снова становимся персонажами».       — Ну так что за место? — Ира склонила голову набок, любопытство заставило её даже приподнять очки на лоб. — Если скажешь, что пивная, я тебя сразу разочарую — после этих репетиций алкоголь мне противен. Арсений усмехнулся, доставая из паспорта потрёпанную визитку:       — «Лавка». Книжный магазин с кафе на втором этаже. Хозяйка — бывшая актриса, закрывает в полночь, но для своих оставляет заднюю дверь открытой. Антон неожиданно оживился:       — Погоди, это та самая лавка возле старой водонапорной башни? С синим фонарём у входа?       — Ты знаешь её?       — Видел… — Антон потупился, внезапно смутившись. — Когда меня только привезли в город, я там прятался два часа, пока отец не прислал охрану меня искать. В гримёрке повисла неловкая тишина. Ира первая её нарушила, шлёпнув обоих по плечу:       — Ну вот и отлично! Значит, будет повод вернуться туда без охраны. Только, — она пригрозила пальцем, — если у них нет моего миндального круассана, я вас обоих заставлю бегать по всему городу, пока не найдём приличную кофейню. Арсений наблюдал, как Антон впервые за сегодня расслабленно откинулся на спинку стула, его пальцы перестали дёргаться, а в глазах появилось что-то похожее на надежду. «Лавка», — мысленно повторил Арсений. «Там толстые ковры глушат шаги, а на полках между классикой прячутся запрещённые книги под обложками церковных изданий. И кофе там всегда горький, как правда».       — Завтра после репетиции? — предложил он вслух.       — Если Стас не придумает очередной «чрезвычайной спевки», — фыркнула Ира, но глаза её улыбались. Антон кивнул, и Арсений поймал себя на мысли, что ждёт этого момента сильнее, чем ждал чего-либо уже давно. За окном продолжал зашумел дождь, но в гримёрке вдруг стало теплее.