Размытое будущее

Странный парень, как только видит Осаму, возвращается в исходное положение, подносит сигарету к губам. Дазай же стоит на месте. Стоит на месте и детально вырисовывает в голове чужое лицо, увиденное пару секунд назад. Бледная кожа, прямой нос, редкие, но длинные ресницы, голубые глаза, нечетко очерченные скулы, острый подбородок. Это все, что Осаму успел рассмотреть в полутьме. И этого вполне хватает. Хватает для того, чтобы сказать, что парень, стоящий прямо сейчас на балконе — невероятно красив. И… Его рыжие волосы… Они ярче, чем у Тачихары, завиваются у концов, длинные, почти до середины лопаток. Они просто красивые. И Дазай невольно ловит себя на мысли, что хотел бы попробовать, какие эти кудри на ощупь. — Извини, я думал, тут никого нет. На свою фразу он не получает ничего более информативного, кроме как недовольного фырканья и легкого кашля. Не сказать, что это обижает Осаму. Это просто неприятно. Еще никто и никогда так прямо не выражал настолько сильное нежелание общаться. Но Дазай старается не обращать на это внимания. Может, этот парень просто не особо любит общество, судя по тому, что он стоит на балконе уже больше часа. А здесь, если мягко сказать, очень холодно. И Осаму замечает, как чужое предплечье, неприкрытое рукавом широкой белой футболки, покрывается мурашками и приобретает нездорово синий оттенок. Дазаю сразу почему-то хочется снова забежать в дом, взять первый попавшийся свитер и набросить на юношу. Честно, у него так всегда. Помогать людям ощущается как что-то светлое и оставляющее в душе неясное чувство. — Тебе, может, принести куртку какую-нибудь? Осаму, осмелев, подходит чуть ближе к юноше, становится рядом. Но он уважает чужие личные границы, поэтому оставляет между парнем и собой примерно семьдесят сантиметров расстояния. Этого, вроде, должно хватить, чтобы собеседник особо не напрягался. А незнакомец именно это и делал. Сжимал в пальцах фильтр сигареты, превращая в плоское вертикальное нечто, двигался ближе к краю балкона, молча затягивался, не обращая внимания на собеседника. Чужая компания ему явно не нравилась… Юноша прижимает левое предплечье к перилам, опирается на него животом, ставит локоть правой руки на холодный металл. Пальцы подрагивают, кожа покрывается мурашками, синеет от холода. В очередной раз дует ветер, и он в очередной раз вздрагивает, быстро затягиваясь, выдыхая дым и кашляя. Горло беспощадно царапает… Конечно, это уже, может, восьмая сигарета. Сильный стресс. Сильный стресс из-за неприятных обстоятельств. — Меня Осаму зовут. А тебя как? — он старается завести какой-нибудь детский диалог по типу: «Как дела, здоровье, настроение? Твой любимый цвет? А предмет в школе?» И неважно, что они оба явно уже не посещают никакие уроки, не сидят за партами, тяжело вздыхая и обливаясь потом, не бегают по коридорам, врезаясь в учителей и тихо матерясь, после чего громко извиняясь и убегая дальше под звонкие крики дежурных, не грызут кончики ручек, опираясь на руку и перебирая взмокшие волосы, не сидят зимой у батарей, приговаривая, что окна в учреждении образования — хуйня. Чуя явно об этом даже не вспоминает… А Дазай просто не хочет. Это тоже ассоциируется с детским домом. Детским домом и отвратительной школой через дорогу. — Замечательно, — сказать, что Осаму рад, что хотя бы услышал чужой прокуренный голос, будет равносильно тому, что просто промолчать. — Так вот, Осаму, — парень говорит устало, с ноткой безразличия и легким раздражением. — Кури, или что ты там хотел сделать, и катись обратно в дом. — Как агрессивно, — Осаму тяжело вздыхает, складывает руки на перилах. Он не думал, что все будет просто, поэтому продолжает пытаться завести хоть какой-то простой диалог. Конечно, если бы не стопка водки в организме, он бы не был таким смелым. — Может, хотя бы имя свое скажешь? Юноша молчит. Он затягивается, кашляет, тушит сигарету о перила, слегка задевая кожу на левом предплечье. Он не шипит, не пытается показать, что ему больно. Конечности порядком немеют от холода, и особо острую боль он почувствовать не может. Окурок отбрасывается в ту самую импровизированную пепельницу, в руку берется пачка сигарет, одна никотиновая палочка с невероятной легкостью вытаскивается и оказывается в зубах. Он подкуривает от зажигалки, снова затягивается. Дым царапает горло еще беспощаднее, чем раньше. Какая это сигарета подряд? Третья? Третья… Еще немного и, возможно, он потеряет сознание. Но это к лучшему. Так юноша забудет обо всем хотя бы на пару секунд, полностью отключится от мира… Почему все так? Почему кому-то все и даже больше, а кому-то — ни одной хлебной крошки? Почему у кого-то все в порядке, а у кого-то — из рук вон плохо? Почему кто-то мыслит так, а кто-то — совершенно по-другому? Почему именно она?.. Он думает об этом и забывает, что сейчас находится не один. Юноша ставит локти на балюстраду, чувствует неприятный холод, горбится и массирует виски. В это время за ним неприятно наблюдают. И он чувствует это только спустя две секунды своего сомнительного занятия. — Тебе плохо? — Да, от твоего присутствия, — он недовольно вздыхает, снова прижимает левое предплечье к перилам, затягивается от сигареты с еще большим остервенением. Кашель вырывается из горла, слезы наворачиваются на глаза, руки еще больше покрываются мурашками. Дует ветер. Состояние юноши — отвратительное. Он надеется, что все наладится, что ей станет лучше и она хотя бы захочет провести время вместе, но очень сильно в этом сомневается. Хочется напиться. Но он понимает, что она может позвонить в любую минуту и сказать, что ей не хватает старшего брата, и ему придется идти домой. Идти домой и поддерживать его малышку… Хотя какая она малышка. Уже совсем взрослая, пятнадцатилетняя… Возможно, навсегда пятнадцатилетняя. — Я серьезно спросил. — Я серьезно ответил. Отстань, а. Ты даже не знаешь моего имени, а все равно делаешь вид, что волнуешься, — юноша фыркает, подносит сигарету к губам, но передумывает в последний момент. Горло ужасно саднит. Еще одна затяжка вызовет новую волну мерзкого кашля. А он не хочет этого. Тем более кто знает, может, ему придется харкаться кровью из-за частого курения… По-другому стресс не снять. Пить пока что нельзя. Он не уверен, что сестра не передумает насчет своего выбора, поэтому снова затягивается. Затягивается, задерживает дым в горле. В глазах темнеет. Он вовремя выдыхает, хватается за горизонтальную прямоугольную металлическую плиту наверху балюстрады. Периферическим зрением он замечает, как Осаму тянет к нему руки, чтобы поддержать. Из-за этого приходится пусть нелепо, но отскочить. — Руки убери. Что же вы такие назойливые все, я не пойму. Осаму не понимает чужого поведения. Этот парень явно был в не самом хорошем состоянии. Шатался, курил, как в последний раз, молчал. Что-то сильно волновало его… Но что? Дазай не знает. И вряд ли сможет узнать. Его собеседник говорит рядовыми фразами, в которых нет никакой полезной информации. И… Настроение Осаму падает ниже плинтуса. Нет, не потому, что ему отвечают так сухо. Потому, что он понимает, что, возможно, правда ведет себя достаточно навязчиво. Может, этому парню не нужна его псевдо-забота? Может, не стоит лезть к человеку так уверено? — Тебе нужна сигарета? — Осаму говорит сдержано, ровно, пытаясь продолжить диалог, зашедший в тупик. Юноша выдыхает, ничего не отвечает. Дазай расценивает это как отрицательный ответ, поэтому тянет руки к сигарете в чужих пальцах. Он касается табачной бумаги, чувствует холод кожи юноши… Парень, у которого он пытается забрать никотиновую палочку, резко дергается, выпускает сигарету из рук. Дазай успевает схватить ее за фильтр. — Тебя не учили, что вырывать из рук — плохо? — юноша подносит ладонь к лицу, дует на нее, пытаясь согреть. Он рассматривает место, к которому коснулись. Ничего. Абсолютно. Ни пятна, ни царапины, ни пореза. Но ощущается иначе. Тепло чужих пальцев обожгло слишком сильно и резко. Накахара часто дышит. Это от несчастных сигарет. Просто от несчастных сигарет… — Извини, я думал, что ты не против. — Я этого не говорил. Осаму краснеет. Он чувствует себя… Виновато. Мало того, что напугал собеседника, находящегося в прострации, видимо, из-за количества никотина в крови, так еще и начал глупо оправдываться. Гадость, мерзость, немой ужас. Хочется докурить и быстро свалить на кухню, сесть за стол, поесть чего-нибудь, после чего снова начать пить эту несчастную водку. Так будет проще. И этот неловкий момент забудется на всю жизнь. Да и… С чего Осаму вообще взял, что увидит этого парня когда-нибудь в своей жизни еще раз? Вот именно, что они, возможно, больше не увидятся, а значит, нет нужды называть имена. Так что этот парень прав. Дазаю незачем знать чужое имя. Эта информация никогда не пригодится. Он затягивается несколько раз подряд. Сигареты оказываются крепкими и слишком терпкими. Неприятный горький вкус оседает на губах и кончике языка. Окурок отбрасывается вниз с балкона. Осаму бросает на странного юношу последний взгляд, не обращает внимание на то, что тот по-прежнему прижимает руку, ранее держащую сигарету, к себе и рассматривает, тяжело и часто вздыхая. Сейчас он замечает, что на его бедрах болтается ремень из ключиков от жестяных банок и шнурка. Дазай не видит, какие цвета там чередуются. Да и не старается рассмотреть. Он разворачивается, подходит к балконной двери, проходит на кухню. Там ему что-то говорит Тачихара, но он не слушает. Просто… Все еще стыдно. Стыдно за свою назойливость и свое настойчивое желание помочь тому, кому это не нужно. Познакомится с тем, кому это знакомство совсем не сдалось. — Ну чего ты там так долго? Сигареты не мог найти? — Ага, не мог, — Осаму говорит расстроенно, тихо. Тачихара сразу замечает эту перемену в настроении друга, но молчит. Федор же в это время опрокидывает в себя очередную стопку, говоря тост себе под нос. — Ладно… Есть будешь? Или не хочешь? — Не особо. Я бы выпил. — О, вот это по-нашему, — Тачихара улыбается. Он уже не маленький мальчик и прекрасно понимает, что Дазай пьет из-за плохого настроения и, скорее всего, будет жалеть об этом. Но он не нанимался в няньки и не будет пытаться запрещать кому-то пить. Не в его это компетенции… Да и перечить выбору Осаму он не намерен. У того есть своя голова на плечах. Так что он вполне может осознавать, что будет от того или иного действия. Мичизу наливает водки в керамическую чашку, двигает посуду к Дазаю. Тот хватает ее двумя пальцами, выдыхает и опрокидывает в себя, морщась от того, как сильно опаляет горло. Он быстро хватает со стола первую попавшуюся закуску, кладет в рот и жует, глотает. Неприятное ощущение смягчается, Осаму снова выдыхает. «Делаешь вид, что беспокоишься». Неужели это правда выглядит так? Дазай кажется таким… Лицемерным? От этого неприятно на душе. Неприятно точно так же, как и от того, что с ним не хотят общаться. Даже элементарно назвать свое имя. Обидно. Крайне обидно и неприятно. И… Осаму просит Тачихару налить еще водки. Тот исполняет просьбу, а Дазай в очередной раз опрокидывает в себя крепкий алкоголь. Ноги постепенно немеют, голова начинает кружится. О разговоре с неизвестным парнем на балконе он пытается забыть точно так же, как и том, что этот юноша все еще стоит там и мерзнет. Не его это дело. Совсем не его… Но сделать хоть что-нибудь хочется. Неизвестно, почему, но хочется. Просто тот парень выглядит каким-то… Разочарованным и одиноким?.. Да, но это не повод к нему лезть. И даже если и вправду юноша является совсем одиноким, Осаму это не изменит. Его присутствия в чужой жизни не хватит даже для того, чтобы погасить чувство скуки. Он понял это еще в детском доме… Наверно, только Тачихара и мог с ним общаться. Возможно, даже из жалости… Думать об этом неприятно, поэтому в рот отправляется еще одна порция алкоголя. — Мичизу, у тебя тут на кухне курить можно? — Осаму часто моргает, хватается одной рукой за край стола. Возможно, сейчас он не сможет элементарно встать. Возможно, сможет, но сразу же упадет, разбив колени. Поэтому он и задает этот глупый вопрос. До балкона он не дойдет… Да и там ему не особо рады. — Нужно. Сейчас только сгоняю за сигами, и кури, сколько хочешь. Тачихара встает из-за стола, идет на балкон. И… Достоевский вовлекает Осаму в какой-то пустой диалог про книги и игральные карты. Как это вообще может быть связано — непонятно, но Дазай об этом не задумывается. Ему главное говорить. Говорить с обычным человеком, который тоже увлечен диалогом, а не своими мыслями. Просто… Осаму — крайне социальный. Ему интересно с людьми. Он хочет говорить, слушать, даже молчать, но лишь бы не быть в одиночестве. Да, он старается не привязываться, не полагаться на кого-то и не искать невероятной поддержки, но… Ему нужно хотя бы просто говорить и не оставаться одному на слишком огромное количество времени. Например, на месяц, как это было тогда. С ним даже, кажется, воспитатели говорили меньше. А Дазая это задевало. Он плакал в туалете и думал, что стал неинтересным, глупым, скучным, бездарным, худшим. И честно, по сей день эти мысли пролетают в голове. Нечасто, но пролетают. Как, например, рядом с тем юношей. Осаму… Осаму думает, что тот парень — интересный. Да и выглядит необычно, ведет себя — тоже. Дазай впервые встречает такого человека, поэтому и искренне хочет узнать хотя бы имя. Простое имя, которое от него скрыли, как от шакаленка. — Короче, я один раз библиотеку дедовскую разбирал, на наличие книжных червей смотрел. Открываю, значит, одну книгу — а там вот этот вот тайник, не тайник, хуй его знает, — Достоевский берет со стола кусочек колбасы, закидывает в рот. Теперь его пьяная, с акцентом, речь становится еще более непонятной. — И денег хуева туча. А этот пень старый говорил мне, что, вот, нет у меня финансов для того, чтобы тебя за границу учиться отправить. А он просто не хотел, чтобы я уезжал. Ну пень старый. — Его понять можно, — Осаму наливает водки в чашку, опрокидывает в себя, морщится. Он, по совету Достоевского, не закусывает, а занюхивает корочкой хлеба. Глаза слезиться перестают, но в горле все еще неприятно жжет. Поэтому он откусывает этот же хлеб, проглатывает. Становится легче. — Понять-то можно, но я не хочу. Эгоистично ведь. Я мечтал в этот институт поступить, а дед мне вот что выдает. К черту такое счастье. — А на кого ты учишься? — Ух ты бля… Тачихара приходит как никогда вовремя. Он бросает на стол пачку сигарет. Дазай сразу тянется к ней, вытаскивает одну никотиновую палочку и прикусывает фильтр зубами. Тут же чиркает зажигалка. Неприятный и терпкий запах разносится по всему помещению. Осаму затягивается, выдыхает. Дым царапает горло, но это неважно. От этого даже приятнее. — Ну о чем вы тут говорили? — Да о моем деде. — О, обожаю этого мужика. — Кто бы сомневался, — Федор по-доброму фыркает, наливает водки в чашку Тачихаре, себе и Осаму. Дазай на это действие смотрит устало. Разум уже настолько затуманен, что пить больше нет нужды. Да и… Не особо помогает. Как такового расслабления не приносит, глупые мысли не заглушает. И Осаму остается лишь один выход: слушать чужие разговоры и пытаться сконцентрироваться на них, а не на размышлениях о том, что же он сделал не так, раз ему не назвали даже имя. Имя, которое, возможно, хотя бы немного подняло бы его настроение. С каждой новой чашкой он начинает теряться во времени, игнорировать чужие разговоры. Снова мысли… Назойливые, неприятные мысли. Почему именно он? Почему именно он является для людей кем-то скучным, не способным выражать настоящие эмоции, а не сыгранные непрофессионально и глупо? Почему? Он же даже не давал повод для того, чтобы считать себя ужасным человеком. А тот юноша, возможно, таким его и посчитал… Осаму накручивает сам себя. Накручивает сильно, беспощадно, с особым усердием. От этого становится еще хуже, чем раньше. К горлу подкатывает тошнотворный ком. Он не придумывает ничего лучше, кроме как снова закурить. Голова кружится сильнее с каждой затяжкой. Тот парень… Возможно, у него что-то случилось, учитывая то, сколько он выкурил, судя по окуркам в импровизированной пепельнице и по тому, каким тоном он говорил, как вел себя, как прижимал руки к груди, не ожидавший чужой наглости и неожиданного прикосновения. Осаму становится стыдно. Он коснулся человека, когда тот того не хотел. Он забрал сигарету тогда, когда этого сделать не разрешали… Он ужасно себя ведет. И сейчас хотя бы замечает это. А тогда… Может, тогда он тоже чего-то не замечал, и именно поэтому… — Осаму, — Тачихара щелкает у него перед носом. Дазай приходит в себя и только сейчас замечает, что глаза слезятся. — Ну, очнулся. Доброе утро! Пойдем, уложу тебя спать. Совсем раскис, — Мичизу встает из-за стола, тянет Осаму на себя, схватив за локоть. Тот, тяжело вздыхая, встает на онемевшие ноги, хватается за такого же шатающегося Тачихару, идет рядом с ним. Вскоре его заводят в комнату с односпальной кроватью, усаживают на ее край, предварительно включив свет в помещении. — Вот, давай, ложись. А то сидишь, в облаках витаешь и о хуйне думаешь, — Тачихара, поднимая руку, вытирает непослушными пальцами выступившие в уголке и норовящие скатиться по щеке чужие слезы. Осаму на этот жест не реагирует ничем, кроме как благодарным кивком. — Постарайся заснуть. Если надо будет, могу тебе пустырника накапать. Давай, ложись. Зови, если понадоблюсь. Либо выходи к нам. Мы с Федором на кухне будем. — Хорошо. — Ага, давай, — Тачихара улыбается, щелкает друга по носу. Тот лишь морщится, с трудом ложится под одеяло, не снимая одежды. Мичизу подходит к выключателю, ударяет по нему. Теперь в комнате — кромешная тьма. Конечно, до того момента, пока Осаму не подает голос: — Мичизу, включи, пожалуйста, — Дазай почти скулит. И Тачихара с уверенностью может сказать, что у Осаму, вероятно, проступили слезы на глазах. — Извини, конечно, — Тачихара вновь ударяет по выключателю. Теперь комната снова освещена. И… Мичизу на пьяную голову не может сообразить, почему друг не ложится спать с выключенным светом. Да и на трезвую вряд ли сообразил бы… Хотя вроде все кристально ясно: Осаму, наверно, боится темноты. Но почему? Без какой-либо причины не тревожатся. Ведь не будешь ты сторониться собак, если они никогда не кусали тебя или ты не наблюдал, как они кусают кого-то другого? Или если не слышал какую-то устрашающую историю про животинок? Правильно, не будешь. Страх никогда не бывает необоснованным. У него должны быть свои причины. — Спасибо, — Осаму говорит это куда-то в подушку, так как переворачивается на живот. Тачихара смотрит на это… Без восторга, с легким беспокойством. А если блевать начнет?.. Нормально все будет. Не захлебнется. Да и кто сказал, что Осаму будет тошнить? — Извини, что я нап. — он тяжело вздыхает, поворачивает голову, ложится на правую щеку, смотрит на Тачихару снизу вверх. — Напился. — Я тоже чуть стою, — Мичизу улыбается. Он врет. Он мог стоять без особых усилий. Да и голова у него работала почти на все сто процентов. — Ладно, давай, спи, — Тачихара уходит лишь тогда, когда слышит одобрительное мычание. Он проходит на кухню, смотрит на Федора, сложившего руки вместе и легшего на собственные предплечья. Устал… Точнее, напился и уснул. Мичизу на это улыбается, но пока что не спешит поднимать друга и переносить его на кровать. Потом. Сейчас есть дела поважнее. Ему нужно разобраться, прав он в своих догадках или нет. Тачихара берет со стола сигареты, идет на балкон. Там он видит всю ту же картину: стоящий возле перил и курящий, наверно, пятую сигарету, судя по больному кашлю после каждой затяжки, юноша в белой футболке, черных широких джинсах и с разными брелоками на странном ремне. О бог ты мой… Мичизу даже представить не может, что случилось на этот раз. Это же… Он. Его и понять-то сложно. А предугадать его проблемы — почти невозможно. Слишком замкнутый. И успокаивать его непонятно, как… Не обнимешь, по голове не погладишь, на ухо не нашепчешь что-то приятное, слезы не сотрешь, потому что их никогда не бывает. Все это слишком банально. Да и он этого не любит… Но Тачихара уже приловчился. Он знает хотя бы немного для того, чтобы просто поддержать с ним беседу и чуть-чуть отвлечь. — Чуя, что уже случилось? Тачихара подходит к перилам, садится на гладкую металлическую плиту, от чего сразу ежится. Холод неприятно разносится сначала по ногам, после чего и по всему телу. Кожа мгновенно покрывается мурашками. Мичизу смотрит на Чую и морщится. Кожа бледная, посиневшая, губы какого-то неестественно оттенка. И весь он дрожит. Дрожит, как любой осенний лист на ветру перед тем, как сорваться. — Может, в дом? Ты замерз. — Не говори мне очевидные вещи, — Чуя тяжело выдыхает. Не фыркает, не язвит. Только тяжело вздыхает. Почему? Потому, что Тачихару он знает. Рядом с ним можно вести себя как угодно. Он не будет особо расспрашивать. Да и ему можно не отвечать. Мичизу все понимает и не настаивает. Не настолько он назойливый. — В дом не надо. Все прокурю. — Брось ты это пока. В обморок упадешь, и хуй я тебя в чувства приведу, — Тачихара опасно пошатывается, резко хватается за плиту. Повезло. Среагировал, не сорвался. Он выдыхает. Выдыхает и видит, как Накахара показывает ему жестом слезть с перил. Мичизу не перечит. Нет причин. Да и так безопаснее. — Ты каждый раз кашляешь, когда затягиваешься. Смотри, кровью харкаться не начни. — Да мне уже все равно. — С сестрой что-то случилось? — его голос не особо обеспокоенный. Но это не значит, что Мичизу не волнуется. Просто… Такие его эмоции были не слишком яркими. Чуе это нравилось. Именно поэтому он рассказывал Мичизу то, что не рассказывал остальным. — Нет, она, вроде, в порядке. Сегодня не хочет меня видеть. В принципе никого не хочет. У нее вдохновение, — последние слова Чуя говорит с обидой в голосе, после чего снова затягивается. Дым невероятно царапает горло. Он снова кашляет. Сигарета выпадает из пальцев. И Тачихара, видя это, еле заметно улыбается. — Я иногда ее не понимаю. Точнее… Всегда. На ее месте я бы… — он замолкает. Он не знает, что делал бы на месте сестры. Возможно, просто покончил бы с собой. Так что говорить что-то про эту ситуацию — эгоистично. Поэтому Накахара и не продолжает свою речь. — Ну, понятно, — уголок губ Тачихары поднимается вверх. Он не спрашивает у Чуи, что тот хотел сказать, потому что понимает, — Накахаре это не нужно. Он этого не хочет. Поэтому Мичизу просто лезет в пачку сигарет, вытаскивает одну никотиновую палочку, зажимает зубами и прикуривает. Горький дым обжигает горло, но он на это не реагирует. — Выпить не хочешь? — Хочу, но не буду. Мидори может позвонить. — А если не позвонит? — Тогда я останусь у тебя? — Чуя говорит это не той интонацией, какой хотелось бы. Он кусает губы, кладет руку на перила запястьем вверх. Бледную кожу освещает яркий лунный свет. Только вот… Тачихара бросает взгляд на неприятный рельеф из шести шрамов и старается не морщится. Жалеть Накахару за это он перестал. По-крайней мере, начал пытаться. Получалось плохо. Но показывать, что ему абсолютно все равно, он научился. Это не могло не радовать. Конечно, до того момента, пока не вспоминалась история этих шрамов, которые Тачихара называл у себя в голове «горочки боли». Почему так? У Чуи они были слишком выпуклыми. И Мичизу предполагал, что наощупь они как маленькие холмики, на вершине которых страшные воспоминания и сковывающий холод лезвия, парализующий поврежденную часть и отдающий напоминающей болью куда-то в локоть и плечо. Но со временем они становятся ниже, ниже, ниже… И их рельеф не выглядит таким устрашающим. Это и впрямь как с горами. Они же тоже через какое-то время становятся ниже, меньше… Только вот если брать шрамы Накахары, «горочки боли» не уменьшались. Шторма их не разрушали, дожди — тоже. Им ничто не грозило… И это плохо. Очень плохо. Ведь они остаются все такими же, никак не меняются, а боль при виде них только усиливается. Она никогда не стоит на месте. — Конечно, останешься, — Тачихара тяжело вздыхает, опирается предплечьями на перила, поднимает голову вверх. Он делает все возможное, чтобы просто не пялится на чужие шрамы. Потому что… Это некультурно. Да и Чуя такое вряд ли приветствует. Он же не ради жалости рассказывал ему о них?.. Да и чего на шрамы пялится? Раз Накахара их так свободно показывает, судя по его одежде с коротким рукавом, больше порезов на его теле нет. Да и быть не может… Насколько Тачихара знает, Чуя калечил себя не ради снятия стресса или ради привлечения внимания. Причина совершенно другая… И она куда хуже всех вместе взятых. Потому что человек с здоровой психикой о таком не задумывался бы, а уж тем более не пробовал, каково оно. И Тачихару пугает это. Пугают догадки и противные мысли… — Что ты сказал Осаму? — Тачихара затягивается, смотрит на Накахару. Тот лишь ведет бровью и фыркает. — Что? — Чуя, ты услышал. — Ничего я ему не сказал. Сказал, что его компания меня не устраивает. — Как именно ты это сказал? — Тачихара замечает, как Чуя закатывает глаза. Наверно, увернется от вопроса или не ответит. И… — Я сказал, что мне плохо от его присутствия. А в чем, собственно, проблема? Тачихара удивлен. И он не знает, что именно чувствует сильнее: это несчастное удивление или раздражение от такой безразличности Чуи. — Блять, в смысле, в чем проблема? — Мичизу говорит слишком быстро, поэтому его язык начинает заплетаться. Конечно, этому содействует еще и выпитый алкоголь. — Чуя, ну это же ненормально, — он перестает фильтровать свою речь именно в этот момент. — Ну… Нельзя такое говорить незнакомым людям. — А какая мне разница? Он ко мне полез с вопросами. А я ненавижу такую назойливость. — Да где назойливость? — Тачихара почти мычит. Обреченно и обиженно. — Осаму просто хотел пообщаться с тобой. Чую начинает этот диалог раздражать. Поэтому, чтобы не сорваться и не потрепать свои нервы еще больше, он вытаскивает из пачки, лежащей на балюстраде, сигарету, прикусывает фильтр зубами, подкуривает. Тачихара пьяный. Именно поэтому он пытается отчитать Накахару. Но ему искренне на это плевать. Есть проблемы куда поважнее… И одна из них, являющаяся главным спонсором его плохого настроения, это младшая сестра. Сестра, которая решила, по всей видимости, перед смертью сократить их общение до минимума. — Я не хотел, — он затягивается, выдыхает дым в небо. — Да и переживет этот Осаму то, что я на вопросы его не ответил и имя свое не назвал. — Чуя, не переживет, — Тачихара тяжело вздыхает, садится на холодную поверхность балкона, опираясь спиной на перила и теперь смотря на Накахару снизу вверх. Хотя и без этого приходилось задирать голову, чтобы смотреть собеседнику в глаза. — Осаму очень общительный. У него это после… В общем, дружелюбный, — Тачихара вовремя осекается. Чуе пока что не нужно знать о детском доме. Его это не разжалобит. Наоборот может разозлить. Что, вот, Осаму из детдома, относись бережно, пожалуйста, на вопросы отвечай и пылинки с него сдувай. Накахаре такое не нравится. И он сделает все в точности, да наоборот. Начнет шутить, будет пытаться задеть… Тачихара, конечно, в этом не уверен, но все же. — Ему общение важно. И ладно какие-то вопросы… Но, Чуя, имя. Просто имя. А я, сука, сидел, думал, чего Осаму так водку глушит, — последняя фраза была обращена больше к себе, нежели к Чуе. — Это неправильно. — Какая разница, что правильно, а что неправильно? Все равно мне… — Я не договорил, не перебивай, — Тачихара морщится. — Ты же мог просто немного поговорить… И все. Ничего бы этого сейчас не было. Осаму бы пьяный не уснул. В принципе не напился бы. А он пить вообще не умеет. — То, что он напился, не моя вина, — где-то в глубине души Чуя понимал, что отчасти виноват. Но он пытался это заглушить, поэтому снова затягивался. Все эти речи Тачихары… Еще ни про кого Мичизу не читал ему лекции. Ни про одну из девушек, ни про одного из парней. А тут начал… Может, Осаму что-то для Тачихары и значил? Может, просто травмирован? И что меняется? Накахаре искренне плевать на чужие травмы. По-крайней мере, он всегда убеждает себя в этом. — У него есть своя голова на плечах. Нужно было думать. — Тебе тоже нужно было думать. А то слово ему сказать сложно, — Тачихара, обнаружив, что сигарета из его пальцев куда-то пропала, тяжело вздыхает. Видимо, выронил, пока садился. — Я поражаюсь твоей отстраненности. Выстроил перед собой стену и сидишь, радуешься. Чуя не обижается. Он понимает, что Тачихара прав. Чертовски прав. — Не вижу здесь ничего плохого, — он врет. Его отстраненность… Она ненормальна. Так быть не должно. Но какая разница? Накахара не будет ничего менять. Все уже спланировано им самим. И пока что он прекрасно следует собственному плану. — Конечно, не видишь. Для тебя все в полном порядке, — Мичизу разводит руками, прижимается спиной к холодным перилам. — Понимаешь, то, что происходит в твоей жизни… Ну в этом не все виноваты. Не нужно всех от себя отталкивать, — он не говорит, что соболезнует Накахаре или что-то в этом роде. Чуе это не нужно. И Тачихара это прекрасно понимает. — Просто, пожалуйста, я попрошу тебя, как друга, — он массирует переносицу пальцами, встает и снова садится на перила. — Общайся с Осаму нормально. Ему тяжело сейчас. Проблемы некоторые имеются. — С семьей? — Да. — Бьют, что ли? — Типа того, — Тачихара специально не называет настоящую причину, чтобы проверить, будет ли шутить Чуя над Осаму. — Я же не прошу тебя дружить с ним. Просто изредка говори, когда он пытается завести диалог. — Хорошо. Но если он еще раз полезет ко мне, я уйду отсюда. — В смысле? — Он пытался забрать у меня из рук сигарету. И мне было… Весьма неприятно, — Чуя ежится, обнимает себя. Тачихара смотрит на это с жалостью. Это — не порезы. Он не может проигнорировать или притвориться. Поэтому сильно жалеет. — Извини, я попробую с ним поговорить. — Не нужно, Тачихара. Я не хочу. — Ладно. Но пожалуйста, не веди себя так, как сегодня. — Я подумаю, — Чуя роняет вниз с балкона не докуренную сигарету, обнимает себя чуть сильнее, чем раньше. Он нервничает. Тачихара, наверно, что-то ему не договаривает. Но от этого не было неприятно. А вот от своего поведения… Накахаре впервые в жизни стало стыдно. Просто дело в том, что Тачихара обычно не разговаривает с ним так. Не отчитывает, не просит о чем-то таком. А здесь… Чуя ежится. Стыдно, неловко. Хочется как-то искупить свою так называемую вину, но как? Да и Накахара не хочет. Не хочет, чтобы это кто-то видел. Даже тот человек, перед которым нужно извиниться, чтобы не чувствовать себя моральным уродом. В кармане вибрирует телефон. Чуя как можно быстрее вытаскивает его, смотрит на экран. Сообщение от сестры… Она просит, чтобы Накахара пришел и сообщает о том, что матери нет дома. Хорошо… Невероятно хорошо. Чуя, не объясняясь перед Мичизу, вылетает с балкона на кухню, проходит к выходу. И… Резко останавливается, обреченно стонет. На плечах груз собственного мерзкого поведения. Его нужно сбросить. И единственный способ сделать это… Накахара проходит по коридору, открывает каждую дверь, пока не находит нужную. Ту, за которой горит свет и за которой на кровати лежит тот самый Осаму. Спящий, заплаканный, бледный… Это уже не его забота. — Меня зовут Чуя Накахара, — он закрывает дверь. Тихо, осторожно. После мчится к выходу. И… Чуя рад, что застал нового знакомого спящим. Ведь скорее всего он не услышал Накахару. А, соответственно, и имени его не узнал. Чуя убегает из квартиры. Тачихара же даже не думает завтра задавать ему вопросы. Он прекрасно понимает, что Накахара подорвался из-за сестры. Видимо, что-то случилось.