Размытое будущее

Ему нужно пятнадцать минут, чтобы добежать до нужного здания. Чуя останавливается возле частного дома, пытается отдышаться. Он сгибается, кладет руки на собственные колени. Быстро выделяющаяся слюна мешает полноценно вдохнуть, поэтому приходится постоянно сплевывать. Нельзя медлить… Отдышаться Накахара сможет дома. Поэтому он поднимается по каменным ступенькам, открывает дверь, проходит в длинный коридор. В помещении пахнет краской и спиртом. Нет, в его доме никто не пьет. Просто Мидори оттирает пятна краски исключительно спиртом. Говорит, так лучше… В общем, Накахара никогда не вдавался в подробности ее творчества и дел. Она не разрешала. Не любила, когда туда лез хоть кто-то из семьи. Чуя проходит дальше по коридору, открывает дверь, изрисованную надписями внутри. Как он и ожидал, Мидори лежала в постели, комкала в руке одеяло, смотря в окно, не закрытое шторами. На его лице сразу появляется теплая улыбка. Сестра — единственное, ради чего он жил. Жил и считал это долгом. — Привет, — Накахара тихо проходит в комнату, осторожно садится на край кровати. Мидори смотрит на него с такой же легкой улыбкой на лице. Она тянет к нему руку. Чуя инстинктивно прячет свою ладонь за спину, но быстро исправляется и протягивает ее в ответ. Сестра обхватывает его пальца своими, сжимает. Накахара же только сглатывает. Немного страшно, но ей можно. Можно касаться, сжимать, но не обнимать. Объятия нельзя никому. Чуя просто не может. — Ты как? — Привет. Нормально, — она тяжело вздыхает, рассоединяет их пальцы. Накахара снова сглатывает, прижимает ладонь к своей ляжке. Кожу обжигает. Неприятно и очень жестоко обжигает. Предплечье покрывается мурашками. — Только поясница болит. Не переживай, я просто слишком долго сидела за холстом, — она улыбается, смотря на брата. Тот старается делать то же самое, смотря на сестру. Не хочется показывать, что даже сейчас от прикосновений ему не очень хорошо. — Точно? — Точно, точно. Когда я тебе вообще врала? — она улыбается, смотрит на брата. Тот невольно улыбается в ответ. Широко и искренне. В этом вся Мидори: врет и не краснеет, и это ее черта только забавляет, а не злит. Чуя… Счастлив. Счастлив прямо сейчас несмотря на то, что в доме Тачихары произошла неприятная ситуация, а у его сестры, видимо, прямо сейчас болят почки, медленно отказывающие и убивающие ее организм. — Честно, я могу вспомнить огромное количество ситуаций, когда ты мне врала, — он говорит это без злобы. Сестра же только фыркает, ничего не отвечает. — Ладно, черт с ним, — он тяжело вздыхает, готовясь спросить то, от чего зависит его будущее настроение. Вот сейчас он сидит, улыбается, а потом? Что будет, если ответ его не удовлетворит? Вероятно, Накахара снова уйдет из дома, либо же будет сидеть у кровати сестры, сжимать ее руку, несмотря на страх, и сдерживать слезы, норовящие вырваться из клетки, выстроенной из прутьев-ресниц. — Мать ничего не говорила по поводу… — Нет, — Мидори перебивает своего брата, прижимается спиной к изголовью кровати. Она прекрасно понимает вопрос Чуи: «Мать ничего не говорила по поводу пересадки?» Надеяться на что-то уже как-то… Глупо и бессмысленно? Кажется, да. Когда поясница снова начинает болеть так, будто внутри разливают горячее молоко, обволакивающее каждый миллиметр убитых органов и разъедающее до больших дыр, походящих на ожоги от толстых сигарет, надежда угасает быстро и бесповоротно. В такие моменты Мидори даже готовится умирать. Но вот укол, таблетки. Все проходит и не оставляет после себя ощущаемого следа. Только вот он был. Был неприятным, глубоким, затаившимся, готовым продавить стопой последние здоровые ткани и оставить за собой самый последний, вековой след. — Она сказала, что донор не найден, что все это слишком тяжело… Как обычно. Видите ли, у меня редкая группа крови, — Мидори недовольно фыркает, заправляет темный локон за ухо. Мать, наверно, и не старается найти нормальную поликлинику, достойного здорового донора. Ей это незачем. Были дела куда важнее… Например, взаимоотношения с Чуей. Она постоянно пытается выловить его, схватить за запястье, сжать, проверить реакцию. Но она прекрасно знает, как Накахара реагирует каждый раз: выдергивает руку из чужой хватки, прижимает к своей груди, убегает, а потом долго пытается справиться со стрессом, засев в безлюдном месте и выкуривая три, а то и пять сигарет подряд. Это ее вина. И она знает об этом. Поэтому и пытается как-то ее загладить. Но не получается. Она постоянно делает только хуже… Мидори, как и Чуя, не испытывала к матери особо теплых чувств. Ей было искренне плевать на эту женщину. Мать не делала абсолютно ничего, чтобы спасти подростка, облегчить состояние. Всем этим занимался отчим: приятный мужчина лет сорока пяти, занимающий престижную должность и зарабатывающий не малую сумму денег. Только смысл от этих баснословных финансов? Спасти они не могут. Уже не могут. Мидори осталось, может, месяца два. Может, три. Она прекрасно это понимает, но не говорит Чуе. Да и в принципе старается разговаривать с ним поменьше. Так ему, может быть, будет легче после ее смерти. Будет легче… У него имеется невыполнимая задача: просто отпустить и забыть ее, когда она умрет. И единственное, чего Мидори боится, это того, что брат будет убиваться по ней всю оставшуюся жизнь. Будет калечить себя, как уже делал однажды. Мидори вспоминает и… Ежится. Чуя слушает сестру и… Погружается в прострацию. Он мог и не задавать этот вопрос. Все и так слишком очевидно. Положительных новостей нет уже как полгода. А все почему? Дело не в редкой группе крови. Дело в их родственниках. Каждый отказывается жертвовать своими органами ради другого человека. Особенно ради ребенка той самой женщины, которую терпеть не могут даже самые дальние родственники. А среди чужих людей найти сложно. Точнее, почти невозможно. — И что… Совсем ничего нельзя сделать? — Чуя звучит обреченно. Сестра на это только усмехается. Горько и без капли радости в голосе. — Почему я не могу быть донором? Мидори… — Чуя, успокойся. У тебя почки тоже не в идеальном состоянии, ты же знаешь. И… Давай не будем говорить обо всем этом, а? Лучше скажи, у тебя есть сигареты? — Да, должны быть. Накахара рвано выдыхает, засовывает руку в карман. Ничего прямоугольного он не находит. Видимо, оставил пачку на балконе в квартире Тачихары… Хочется грязно выругаться, но он сдерживается, зарывается пальцами в волосы. Сестра смотрит на него опечалено, сочувствующе. Она тянет руку к его ладони, застывает, не касаясь брата. Тот выпутывает пальцы из рыжих локонов, наблюдает за ее действиями и медленно кивает, говоря таким образом: «Можно». Мидори, когда видит данный жест, хватает ладонь брата, немного сжимает. Чуя же морщится, кусает губу. Касаний не хватало, но их и не хотелось. Совсем не хотелось. Да, с одной стороны он желал прильнуть к чужому плечу, вдохнуть приятный запах медных волос, сжать тонкую талию своими руками, выдохнуть в родную шею и сказать, что он невероятно любит, ценит и боится потерять, но он не может. Не может чисто физически. Это не морально тяжело. Это просто больно. Кожу то обжигает, то холодит настолько, что кажется, внутри находится неимоверное количество льда, не умеющего таять, замораживающего и полностью убивающего. И Накахара… Он бы так хотел избавиться от этого дерьма, но у него больше нет времени. Совсем нет. На сеансы с психологом нужно тратить драгоценные минуты, и эти самые беседы мало помогают. После них Чуя не может даже просто коснуться чужого оголенного плеча, ни то что крепко обнять родного человека. А так хочется… Он устал удовлетворять сам себя. Нет, не в каком-то опошленном плане. Просто… Объятиями. Он постоянно обнимает свои плечи, пока никто не видит. Это выглядит нелепо, постыдно, но так он чувствует себя хоть чуточку счастливым. Так он думает, что почти такой, как все. Ничем не обделенный, нормальный… Его нельзя охарактеризовать этими словами. — Прости, Мидори, я… — Чуя, ты из-за сигарет извиняешься? — она сжимает руку брата чуть сильнее, замечая, как тот пристыженно опускает голову. — Ну чего ты… Я же не маленькая девочка. Бог с ними, с этими сигаретами. На губах Накахары появляется легкая улыбка. Этого не видно, ведь его голова все еще опущена, а лицо закрыто длинными рыжими волосами. Он… Он сильнее сжимает чужую ладонь, буквально впивается в нее, как в последнее, что позволяет ему оставаться здесь, в реальности. И Мидори больше ничего не надо. Она полностью понимает, читает чужие эмоции. Ей становится… Так легко на душе. И больные почки прямо сейчас не кажутся чем-то страшным и проблемным. Она вообще про них забывает. — Кстати, — она вспоминает что-то забавное не для того, чтобы скрасить тишину. Она вспоминает что-то забавное для того, чтобы отвлечь Чую. — Вот эта вот девушка, о которой я тебе рассказывала, — Мидори видит, как Накахара в непонимании поднимает голову, смотрит на нее, изогнув правую бровь дугой. Она недовольно фыркает, закатывая глаза. Привычка, которую она переняла от брата. — Ну, которая еще мне писала, что я шаболда симулирующая, — Мидори улыбается, когда видит, как брат понимающе кивает и начинает внимательно ее слушать. — Женатого мужчину развела на деньги, увела из семьи, а потом кинула. Вот это у кого-то жизнь веселая. И при всем при этом… Мидори продолжает говорить. Чуя же полностью теряется. Он смотрит на сестру, улавливает какие-то слова из ее рассказа, изображает удивление даже там, где оно не нужно и… Ему стыдно, но он бы хотел, чтобы сестра была на месте той девушки. Чтобы она писала больным о том, что они симулируют, чтобы разводила мужчин на деньги, уводила кого-то из семьи. Чтобы жила весело так, как это есть в ее понимании, а не так, как делает это сейчас. Не жизнь, а… Существование. Вот как можно сказать о жизни его сестры. И Накахаре это делает больно. Больно до слез и страха. Большего страха, чем тогда, когда мать пытается его тронуть. — Мидори, — он перебивает сестру. Та на это никак не реагирует, только неосознанно ослабляет хватку на чужой руке. Она всегда делает так, когда Чуя прерывает ее в середине повествования. Ведь обычно он делает это лишь для того, чтобы сказать о том, что ему неприятно или больно. — Да? Чуя, что-то случилось? Извини, я… — она резко убирает свою ладонь, но Чуя хватается за нее обеими руками. Мидори удивляется. Накахара никогда себя так не ведет. Тем более не хватает ее настолько смело. — Чу… — Мидори, чтобы не случилось, я буду рядом. Обещаю, — у Накахары трясутся руки. Сестра смотрит на него с невероятным непониманием. Чуя же никак не объясняется. Он и не успевает. Слышно, как открывается входная дверь. Слышно, как кто-то громко переговаривается в коридоре. Мать с отчимом… Мать. Накахара подрывается с места, мчится к окну. Мидори что-то кричит ему в спину, пытается встать с кровати, но не может из-за резкой боли в пояснице. Чуе нужна минута, чтобы открыть несчастное окно, залезть на подоконник, но он не успевает сделать все в идеале. Мать его видит. Заходит в комнату и видит, как сын выпрыгивает на улицу, матерится, так как подворачивает ногу. Она что-то говорит ему в след, но он не пытается разобрать. Прихрамывает, корчит лицо, направляется куда подальше от этого дома. Наверно, зря он пришел. Можно было напиться, не приходить сюда и чувствовать себя… Отвратительно, но хотя бы не слышать голос матери… По ладони, которую совсем недавно трогала сестра, боль разливается ужасающим и отравляющим кипятком. Чуя морщится и спешит к дому Тачихары. Скорее всего Мидори не поняла его слов. Подумала, что он просто стал слишком сентиментальным, нежным и сопливым. Но это не так. Ведь его изречение не означало то, что он будет рядом с сестрой только в моменты ее жизни. Оно означало то, что он пойдет за Мидори. Пойдет туда, куда невозможно попасть, будучи живым. Да, возможно, это звучит странно, нелепо, до того глупо, что хочется плакать и говорить: «Ты хочешь почувствовать себя не таким, как все?» Но это ложь. Он не хочет выделяться, не хочет, чтобы его мышление отличалось от чужого. Он хочет спокойной, размеренной жизни. Но ее нет. Из-за матери, из-за отказывающих органов сестры. И Чуя может лишь мечтать о том, что у него будет счастливая, нормальная семья, спокойная жизнь, учеба, работа… Да пусть его хоть бьют, как того самого Осаму. Это в разы лучше, чем то, что он имеет сейчас. И если бы он правда подвергался насилию, вряд ли бы хотел умереть. А тут… Выбора нет. И он не оставил его себе именно в этот день. Ведь обещание нужно держать, чтобы не случилось, да? На самом деле Накахара не считает, что именно сегодня отнял у себя последний шанс. Он отнял его очень давно — тогда, когда сам для себя решил, что смерть сестры — и его тоже. Он перестал общаться с кем-то слишком близко, запретил себе привязываться к кому-то, кроме Мидори. И… Его эта привязанность… Он — камень. Сестра — утопленник, подвязавший тяжелый предмет к своей щиколотке крепкой веревкой безграничной любви. И Накахара не винит ее в этом, как могли бы делать другие камни, обычно кричащие: «Эгоизм! Я лежал на суше, и мне было хорошо, а теперь мне нужно мокнуть там, на дне! И никто не знает, повезет ли мне, сможет ли кто-то достать меня и снова положить на теплый песчаный берег, спасая от глубокой, темной, давящей мглы, накрывающей с головой и пропитывающей каждый сантиметр моего тела! А это, на минуточку, ужасно! Человек же умрет быстро, а мне придется стачиваться несколько тысяч лет. И то не факт, что у меня это получится! Одиночество… Вот, что будет вокруг меня, кроме зловонной воды!» Он считает, что виноват сам. Это он лежал на земле, источенной червями, тянул к человеку несуществующие руки и шептал, прикрывая глаза: «Пожалуйста, дай мне хотя бы что-то, кроме этого звука копошения в земле. Я устал от червей, которые часто поглаживают меня и спрашивают, все ли у меня в порядке, пытаются обнять. Я хочу с тобой. Ты — моя последняя надежда. Сделай со мной все, что тебе вздумается. Я готов быть твоим облегчающим грузом». И сестра взяла его под свое крыло. Будучи еще малышкой, дала свою любовь, теплую и ласкающую, подвязала к своей ноге на невероятно длинную веревочку. И… Пока она не закидывала камень в воду. Она только грозила… Но нет, она не хотела этого сама. Так сложились обстоятельства. Чуя доходит до многоэтажки, осматривает. Заходить в чужой дом прямо сейчас — эгоизм. Поэтому… Поэтому Накахара остается на лавке, стоящей совсем рядом, запрокидывает голову к небу и прикрывает глаза. Ночь обещает быть ужасной. Противные мысли уже закрадываются в голову Накахары. В ушах звенит чужой неприятный голос, режущий без ножа. Ладонь снова неприятно колит, и Чуя невольно прижимает ее к груди, пока второй поглаживает себя по предплечью больной части тела. Он… Он смаргивает выступившие слезы. * * * Осаму просыпается от сильной головной боли и солнечных лучей, неприятно бьющих в лицо. И… Он проклинает Федора с его несчастной водкой, проклинает Тачихару, который вообще позволил ему пить, проклинает себя за тупость. Просто проклинает все вокруг и молится на то, чтобы его не затошнило. И… Предательский ком в горле все-таки стоит. И только из-за него Осаму находит в себе силы подняться с кровати, недовольно стеная от болезненного ощущения где-то внутри черепной коробки. Дазай идет медленно, хватаясь за каждую стену. Слюна выделяется слишком быстро, и его это не на шутку пугает. Он пытается ускориться, но не получается. Ноги подкашиваются, из-за чего приходится схватится за полку, прибитую к стене по его левую руку. Пару маленьких баночек падают на ковер с характерным глухим звуком. Дазай не наклоняется, не пытается их поднять, ведь именно это действие будет фатальной ошибкой. Поэтому он даже не смотрит на них, проходит к двери, открывает и выходит в коридор. Первым же делом он осматривается. Понять, где туалет — сложно. Особенно сейчас, когда голова не способна ни на что, кроме как болеть и доставлять невероятный дискомфорт. Боже мой… Осаму, на удивление, понимает, что открывать каждую дверь в поисках уборной — такая себе идея. А это значит, что нужно найти Тачихару, спросить у него и только после этого хорошенько проблеваться, чтобы хоть как-то облегчить свое состояние. А еще… Еще хочется пить. Очень хочется пить. Осаму идет на кухню осторожными шажками, проводя ладонью по стеночке. Ухватиться за полностью плоскую поверхность невозможно, но Дазаю так спокойнее. Поэтому, когда он доходит до дверного проема кухни, он все еще держит ладонь на стене. — Доброе утро, страна, — это Тачихара. Он успевает заговорить раньше, чем Осаму. — Извини, я, может, часа четыре назад выключил тебе свет, но развешал шторы, так что все равно было достаточно светло, — Мичизу отпивает кофе из чашки, держа пакет замороженных пельменей рядом с правым виском. Дазая это настораживает. — Тебя ударили?.. — Это просто злоебучее похмелье. Да и кто тут меня ударит? Федор, что ли? — Тачихара усмехается собственной шутке, но сразу морщится, так как чувствует новую вспышку боли у себя в голове. Осаму же в это время готовится сказать о том самом рыжем парне и… Он вспоминает то, что произошло, когда он только засыпал. Тот парень назвал свое имя. Чуя Накахара… Красивое. Осаму чувствует, как по всему телу теплом разливается осознание того, что, видимо, не такой он и отвратительный, как думал. Имя же ему назвали, да? Назвали… Назвали немного обреченно, встревоженно, а после сразу ушли, закрыв за собой дверь. Несмотря на воспоминание, на губах Осаму появляется улыбка. Ему так хочется произнести чужое имя вслух, но он этого не делает. Во-первых, это странно. Во-вторых, неуместно. Да и не то у него состояние, чтобы говорить что-то столь звучащее. Тем более очень скоро он начнет блевать на пол. А, соответственно, произнести что-то вообще не сможет. — Тачихара, где у тебя туалет? — его голос сдавлен. Осаму подносит ладонь ко рту, и Мичизу хватает этого жеста для того, чтобы осознать, зачем Дазаю так нужна уборная. — Прямо, направо, крайняя дверь. Только быстрее. Я не хочу с пола убирать, — Мичизу обреченно стонет, меняя позу и опираясь локтем на стол. Осаму же, не дослушав друга, удаляется. Бежит, спотыкается, ударяется лбом о дверь, которую успешно открывает, старается не застонать от боли и почти сразу падает на колени перед унитазом. Его тошнит. Вкус отвратительный. Голова в этот момент почему-то начинает болеть сильнее. И Боже, Осаму все еще проклинает Федора, Мичизу, себя. Как можно было столько выпить в чужом доме, после чего завалиться спать? Ужас… Стыдно, противно и тяжело. Осаму нажимает на кнопку слива, с трудом встает с колен. Не сказать, что ему стало уж совсем легче. Но, вроде, пропавший ком в горле немного радовал. Теперь можно хотя бы спокойно и без труда дышать. И… Выпить. Выпить литр воды, а то и два, потому что привкус во рту, еще до этого отвратительно напоминающий о вчерашнем, стал более противным, отдающем неприятной горечью. Дазай подходит к крану, располагавшемуся над ванной. Он крутит вентиль с водой, после чего подставляет рот под струю, жадно глотая. Жидкость льется по щекам, подбородку, но ему плевать. Волосы намокают, липнут к лицу, но Дазай и это игнорирует. Жажда была сильнее чувства дискомфорта. И Осаму не может утолить ее даже спустя две минуты жадных глотков. Видимо, нужно пить из чашки. Так намного удобнее и… Боже, это же очевидно. Почему он вообще размышляет на эту тему? Осаму вытирает лицо первым попавшимся полотенцем, выходит из ванной и снова проходит на кухню без всяких слов. Тачихара по-прежнему сидит в той же позе, прижимая к виску пачку пельменей. Дазай, под чужим пристальным взглядом, берет с верхних полок чашку, наливает в нее воды из-под крана, пьет. Мичизу на это усмехается. — Тебе, может, водки налить? Легче станет. — Нет, спасибо. Больше никакой водки, — Осаму тяжело выдыхает, опирается руками на металлическую раковину. — Я и так чувствую себя все еще пьяным. Лучше дай мне сигарет, покурить схожу. — Как скажешь. Тачихара запускает руку в карман спортивных штанов, вытаскивает оттуда пачку сигарет. Осаму, недолго думая, забирает ее из чужой ладони, не осматривает, идет на балкон, на ходу вытаскивая никотиновую палочку из упаковки. И… Он не сразу замечает, что находится здесь не один. Он понимает это только тогда, когда поднимает голову и видит перед собой все того же рыжего парня, стоявшего на том же месте, что и вчера. — Прости, я не думал, что ты… — Во-первых, доброе утро, — голос звучит грубо. Но это не из-за настроения собеседника. В свое время Чуя много курил, от того его речь и казалась жесткой. Но Осаму не считал это ужасным, даже наоборот: хрипотца чужого голоса самую малость привлекала. — Во-вторых, ты всегда извиняешься за то, за что извиняться не надо? — Изви… — Только попробуй, — Чуя затягивается, выдыхает дым. Осаму, наблюдая за этим, замечает, что сигарета этому рыжему парню шла чертовски сильно. — Тачихара все еще на кухне? — Да, — Дазай удивлен. Накахара сам говорил с ним. Это даже не Осаму задавал вопросы… Может, вчера Дазай просто заговорил с Чуей не вовремя? Может, у того просто не было настроения? — Ему, как я понял, не особо хорошо, — Осаму подходит ближе к перилам. Он не замечает, что собеседник отходит от него в самый дальний угол балкона. С его-то состоянием на такую мелочь внимание обращать просто не получается. Дазай зажимает сигарету зубами, наконец рассматривает пачку. С вишневой капсулой… Видимо, Мичизу уже успел с утра пораньше сбегать в ближайшую табачку и закупиться. Это к лучшему. Курить такие сигареты было куда приятнее, чем обычные. — А Федор где? — Осаму раскуривает никотиновую палочку, еле заметно морщится от неприятного жжения в горле, ломает капсулу внутри фильтра. Чуя же не смотрит на него, затягивается, поглаживает свой указательный палец подушечкой большого. Дазай этого не замечает. — Он с самого утра ушел. Ему на пары нужно, — Чуя тушит сигарету о перила, смотрит на пачку, лежащую на поверхности балюстрады. Про себя он отмечает, что Тачихара — мудло. Накахара курил самые обычные терпкие сигареты, в то время как у Мичизу были приятные и вкусные. С чего он взял, что пачка принадлежала Тачихаре, а не Осаму? Это очевидно. Он слышал чужой разговор на кухне. — Студент хуев. — А ты на кого учишься? Накахара удивленно смотрит на Дазая. Вопрос банальный, простой и очевидный, но Чую он ставит в ступор. Где он учится?.. Правильнее спросить, нужно ли ему вообще учиться. Поэтому Накахара игнорирует слова, которые его не устраивают. Осаму на это не обижается. Когда болит голова и во рту вкус кошачьего дерьма, на то, что тебе просто не ответили, становится все равно. — Чуя, я хотел извиниться. Накахара, собирающийся пойти на кухню, замирает, старается держать лицо. Хочется обреченно простонать, схватить себя за волосы и опуститься на холодную поверхность балкона. Осаму не спал… Не спал и слышал его имя. Досадно. Крайне досадно, неприятно, но не больно. Чуя, скорее, драматизирует, чем правда жалеет. Что там говорил Тачихара? Просто имя? Да, просто имя. Оно ничего не меняет, не дает Осаму каких-то привилегий в общении. Оно ничего не значит и не привязывает. Все в порядке. Нечего волноваться… А их разговор? Накахара не испытывал после него каких-то ярких эмоций, но все равно накручивал себя. — Я вчера отобрал у тебя сигарет. — Осаму нервничает. Он шумно сглатывает, морщится от неприятной боли в голове. — Тебе это явно не понравилось. И я вчера был слишком назойливым. Возможно, и сейчас тоже, но… Извини. Я постараюсь больше тебе не надоедать. Накахара морщится как от вспышки боли где-то в очень чувствительном месте. Вроде чужое извинение должно в какой-то степени успокаивать, облегчать, поднимать настроение и позволять думать, что ты был прав, но Чуя всего этого не чувствует. Ему… Стыдно? Нет, неловко. Никто никогда не извинялся перед ним за какую-то сигарету, а уж тем более за навязчивость. Хотя даже не навязчивость — назойливость. Слова по значению одинаковые, но одно из них — более грубое и неприятное. И именно им Осаму охарактеризовал себя, словно сравнивал с мухой, которая летает над головой, иногда садится на плечо и начинает тереть свои мерзкие лапки друг об друга. Накахару это не восхищает. Наоборот, ему самому неприятно. Не от Осаму. От себя. Сразу вспоминаются все нравоучения Тачихары, и кончики ушей Чуи краснеют. — Мг, — Накахара больше ничего не может сказать. Извинятся он толком не умеет, да и в этой ситуации это делать не нужно. А говорить, что ничего страшного не произошло, все в порядке и Осаму не виноват, Чуя не может, потому что так не считает. А пытаться утешить собеседника, когда никакого сочувствия не испытываешь – некрасиво и лицемерно. Накахара как можно быстрее удаляется с балкона из-за воцарившейся обстановки, неловкой и неприятной. Тачихара смотрит на него слегка недоуменно, так как сразу замечает изменившееся состояние друга и сбившееся дыхание. — Что случилось? — Все в порядке. Накахара старается говорить спокойно, без дрожи в голосе. Получается достаточно неплохо, да и по-другому никак. Чуя привык скрывать некоторые свои эмоции и уже настолько отточил этот навык, что даже любой человек с актерским образованием и прекрасной фильмографией позавидовал бы, после чего уступил свое место, приговорив, что в этом деле он — ничтожество, и считать актерскую деятельность своей было очень глупо, учитывая, что есть такие великолепные люди, как Накахара. — Ага, в порядке, — Мичизу отпивает кофе из чашки. Чуя не комментирует его саркастический тон, садится напротив, вытирает краем рукава чужой белой рубашки в блеклую полоску разлитую воду с поверхности стола. Тачихара, замечая мокрое пятно на ткани, молчит. Он не хочет делать из действия друга катастрофу, даже если одежда принадлежит ему. — Как там, – пауза, – с Осаму? Накахара вздыхает более обречено, чем хотелось. — Никак. Что вообще за глупый вопрос? — Я просто спросил, Чуя, не заводись. Ты пришел с балкона с таким лицом, будто Осаму тебя облапал и опять забрал сигарету из рук. Я не могу об этом молчать. — Очень классное сравнение, спасибо, — Накахара недовольно фыркает, тянется к карману штанов, вытаскивает пачку сигарет, закуривает на кухне, не спрашивая разрешения хозяина. Он и так знает, что можно. — Я сегодня у тебя останусь. — Без проблем. Накахару не удивляет то, что Мичизу не спрашивает, почему остаешься, зачем. Он знает, что Тачихара понимает причину, и иногда даже страшится того, как хорошо этот парень его знает. Знает его проблемы, знает его характер, знает, что он любит, а что на дух не переносит. Может, это не совсем нормально, учитывая ситуацию Накахары? Возможно, но если бы не Тачихара, Чуя загнулся бы еще раньше, чем его сестра. — А, так ты в любом случае остался бы, — Мичизу отнимает от головы пакет замороженных пельменей, кладет на стол. — Сегодня гроза сильная будет, — как будто в подтверждение его слов гремит гром. И, если бы Чуя все еще стоял на балконе, он бы увидел, как Осаму дернулся и схватился одной рукой за перила. — И ветер еще. Надеюсь, что хотя бы крышу не снесет. А про ливень я вообще молчу. Подвал затопит сто процентов… — Блять… Гроза? — Накахара выглядит расстроено и напугано. На лице Мичизу проявляется искреннее удивление. — Ну, да. А с каких пор ты грозы боишься? — Я… Чуя никогда не боялся грозы. Наоборот — она завораживала его своими яркими нитями небесной паутины, удовлетворяла слух своей громкой органной музыкой. Она — чистое удовлетворение, гнев величественного Зевса, обрушенный на их почти уничтоженную несчастную землю. И Накахара мог часами наблюдать за ней, стоя у открытого окна, несмотря на нравоучения взрослых о том, что еще немного, и его убьет разрядом тока. Если тогда, в детстве, он боялся такой новости, закрывал окно и лишь слушал ноты-удары через толстые кирпичные стены, то сейчас лишь открывал створки форточек пошире, высовывался и наслаждался. Искренне наслаждался холодными, почти морозными каплями дождя, стекающими по коже и задерживающимися на кончике носа; сверкающими молниями, рассекающими облака и освещающими небольшую территорию небесной перины; громом, напоминающим удары по самой дорогой барабанной установке. Наслаждался… Давно. Слишком давно. Во время грозы он почти всегда дома, если, конечно, мать не находится там же. Не по собственному желанию, а из-за сестры. Из-за все еще маленькой для него девочки, которая панически боится раскатов грома и ужасающих неразборчивых слов Зевса. Чуя ярко помнил, что с десяти лет больше никогда не открывал окна во время грозы, никогда не прикладывал ухо к стенам, в надежде услышать все более ярко. А все из-за этой малышки… Но Накахара ее не винит. Он готов оставить грозы ради одной девочки, которая затыкает уши и закрывает глаза, когда слышит малейшее упоминание о них. — Я не боюсь грозы. Мне нужно домой. Срочно, — в эту минуту главным для него было лишь одно — взять сестру за руку, несмотря на свои переживания, сплести их пальцы и сказать, что все в порядке, он рядом и ничего бояться не нужно. Особенно такой несчастной и, наоборот, красивой, а не страшной грозы. — Куда ты пойдешь? Я тебе говорю, ливень, ветер… Да и у тебя мать, может быть, дома. Или вы… — Нет, даже не смей такое говорить, — Накахара знает, что хотел произнести Тачихара: «Ты помирился с матерью?» О, Боги! Чуя скорее съест ведро ржавых гвоздей, чем заговорит с ней. — Просто… Мидори боится грозы. Панически. И я не могу оставить ее одну. Гром. Оглушающий, невероятно бьющий по ушам и в какой-то степени отрезвляющий. И… Звук капель, бьющихся о стекло, нарастающий и приятный. Да, и вправду, Накахара сейчас никуда не сможет дойти. Промокнет, заболеет… К черту! Какая разница?! Ведь Мидори… — Дазай, куда собрался?! Накахара перестает думать о сестре. Он смотрит на Осаму, дрожащего и напуганного, слегка промокшего, остановившегося на одном месте и в одной позе. — Я до… — Нет. Ночуй сегодня здесь. А то всем резко домой понадобилось. Еще не вечер. Успеете, — Мичизу морщится. Опять боль в голове. И он опять тянется к чашке с кофе, чтобы хоть как-то приуменьшить неприятный привкус во рту. — Тем более, мне, может, одиноко, — он говорит это несерьезно. Одиноко? Нет. Ни в коем разе. Чего только один Федор сто́ит в его жизни. — Ладно, — Осаму ерошит слегка мокрые волосы трясущейся рукой. Осознание того, что он оставил чужие сигареты на поверхности балюстрады, ударяет под дых. Он не хочет туда возвращаться, не хочет… Придется. — Я тогда на балкон, скоро вернусь. Дазай удаляется. Накахара, наблюдающий за ним, тяжело вздыхает. Нужно позвонить Мидори, извинится, спросить, как она. Нужно… Он не успевает. Ему звонят раньше, чем он успевает открыть свои контакты. И это не Мидори. Они даже не похожи. Особенно их голоса… Чуя убеждается в этом в очередной раз, когда отвечает на звонок. — Ты специально избегаешь меня?