Размытое будущее

Чуя вздрагивает. Пальцы начинают дергаться, в горле пересыхает. — Почему ты молчишь? Он подрывается с места, мчится к балкону. Мичизу успевает спросить у него, что случилось, но ответа не получает. Накахара слишком быстро открывает дверь, оказывается в проеме, все еще держа возле уха чертов телефон, издающий неприятные роботизированные звуки, отдаленно напоминающие женский голос. Честно, когда Тачихара слышит это, то в голову сразу приходит мысль о том, что Чуе позвонил никто иной, как его мать, но он быстро отметает данное предположение. Если бы его догадки были верны, Накахара бы сбросил вызов еще раньше, чем эта женщина успела бы проговорить еще что-то, кроме «привет». — То, что тебе нечего сказать, первый признак избеган… По ту сторону не успевают договорить. Не успевают договорить потому, что Накахара перебивает слишком резко и бестактно. И его слова даже не адресованы женщине, пытающейся промыть ему мозги. Они адресованы Осаму, который просто оказывается не в том месте и не в то время со своей чертовой пачкой сигарет с такой же несчастной красной капсулой, отдающей ментоловой вишней, если на нее хорошенько надавить и сломать, как прямо сейчас Дазай сломал что-то внутри Накахары, заставляя вскрикнуть. Осаму случайно сталкивается с Чуей в дверном проеме, толкает плечом достаточно ощутимо даже для него самого. Боль, как разряд тока, расходится по ударенной части. Но Дазаю больше неприятно, нежели больно. А Накахаре… Ему явно в разы хуже, и это отражается на его лице настолько ярко, что Осаму пугается. Пугается и судорожно извиняется, пытаясь погладить место, в которое он бестактно ударил юношу. Но это не делает лучше. Наоборот — ситуация становится в разы хуже, и Накахара почти рычит, когда кричит жесткое: — Иди на хуй! Осаму отскакивает от Чуи, как от своего детского страха, преследующего даже во взрослой жизни. Накахара же, держась за ударенную руку, почти бежит на балкон, захлопывает дверь. Его трясет. Крупно трясет. Часть предплечья и плечо невероятно болят. Их будто облили кипятком, после чего потушили тысячу сигарет о покрасневшую от ожога кожу. Накахаре хочется сжаться в комок дрожащих нервов, обхватить себя руками-обрубками, медленно плавящимися под чужими прикосновениями, зарыдать и тихо позвать кого-нибудь, кто мог бы помочь. Мог бы помочь избавиться от этого несчастного недуга, так усложняющего ему жизнь… Но никого рядом нет, никто его не успокоит. И он понимает это в тот момент, когда чувствует, как рубашка Тачихары промокает почти насквозь, а ткань начинает прилипать к телу, просвечивая белую футболку и кожу, начинающую медленно краснеть от постоянного трения, которое создает Накахара, пытаясь стереть с себя чужое касание. Гадкое случайное касание, которое полностью выбило юношу из колеи. — Накахара! Говорить так со своим психологом — непозволительно! — Я не говорил это вам, — он наконец подает голос. Дыхание сбивается, и в итоге Чуя сползает на мокрую поверхность балкона. Его тошнит. Неприятный ком в горле давит, мешает говорить и дышать. Предплечье горит. Горит. Горит. Горит… Накахара продолжает тереть его сквозь рукав, но это перестает помогать, поэтому он расстегивает пуговицы на манжетах, тянет ткань рубашки вверх, проходится по коже ногтями и… Становится немного легче. Он вскрикивает. Теперь кожу жжет не от чужого прикосновения, а от царапин, появившихся вдоль вен. Мерзость… Чуя спешит опустить рукав чужой рубашки. Жжение проходит. Страх же все еще остается с ним. — Тебе бы стоило извиниться. И что ты там вообще делаешь, а? — Вас не касается. — Я твой психолог! И вообще, почему ты не ходишь на сеансы? Понимаешь, так просто… — У меня нет времени. Извините, не могу говорить, до свидания. Он сбрасывает вызов настолько быстро, насколько это возможно. Накахара зарывается руками в мокрые волосы. Вода стекает по лицу, дождь неприятно бьет по шее, периодически задерживаясь в рыжих локонах и оставаясь там. Он часто дышит. Его трясет. Воздуха начинает не хватать. Осаму задел его слишком сильно. Слишком… Чуе хочется плакать. Еще немного — и у него начнется паническая атака. Это совсем ни к чему. Он в доме не один. Если в таком состоянии его увидит Тачихара — Накахаре будет слишком неприятно. Если Осаму… Боже мой, Чуя сразу же полезет в петлю, которую свяжет из собственных волос, натягивая их настолько сильно, насколько это возможно! Гром. Чуя дергается и прикрывает глаза. Неожиданно. Неожиданно, но в какой-то степени отрезвляюще. Дрожь в теле немного утихает, но ком в горле продолжает ползти вверх, намереваясь оказаться в полости рта, после чего и на поверхности балкона. Наверно, всего бы этого не было, если бы Осаму просто толкнул. Но ведь Чуя параллельно со всем этим общался со своим… Психологом. Психологом, которого он крайне не любил, ведь его нашла именно мать. И оплачивала тоже мать. И, скорее всего, эта пухлая женщина с хуевым образованием мозгоправа рассказывала ей все, что Чуя осмеливался произнести на сеансах. И это не приносило облегчения. Наоборот Накахара тревожился только сильнее, вспоминая, как эта блядь полезла… — Чуя, ты в порядке? Боже мой, па… Накахара тяжело выдыхает. Нужно собраться. Перед ним же… Тачихара. Слишком много он видел, знал. Так что повторять все в очередной раз — не лучшая идея. — Нет, все хорошо. У меня голова закружилась, я присел. — На холодную поверхность, молодец. Вставай, ты уже весь мокрый. Тачихара не помогает встать другу, даже не делает какие-либо жесты руками. Он просто ждет, наблюдая, как Накахара ставит ладонь на поверхность балкона, хватается за перила балюстрады и поднимается на ноги. В это время ударяет молния. Гром бьет по ушам, и Мичизу инстинктивно втягивает голову в плечи. С балкона приходится невероятно быстро сбежать. — У тебя осталась водка? — голос Накахары шумом раздается в помещении. — Да, осталась. — Доставай чашки. — Без проблем. Тачихара не спрашивает, почему Чуя решил напиться. Это и так понятно… Все дело в звонке. И вряд ли ему звонил какой-то приятный человек.

* * *

Я знаю, ты наверняка мечтаешь забыться во сне,

Но слушаешь зов маяка и думаешь обо мне.

Fleur — Зов маяка

В комнате почему-то никого нет. И вот он, четырнадцатилетний парень, сидит на кровати в такой шикарный праздник, как Новый год, совершенно один. Один, без родителей и друзей. А он бы хотел видеть одного своего друга здесь, рядом, но это невозможно. Дверь заперта, а окна находятся на третьем этаже. Даже при большом желании не залезешь. Осаму тяжело вздыхает. Он бессмысленно болтает ногами, сидя на кровати и что-то напевая себе под нос. Ему осталось совсем чуть-чуть — несчастных четыре года. И… Они будут тяжелыми. Оды не будет здесь совсем скоро. И Дазай… Он не знает, как сможет прожить без него так много времени. Так что… Осаму дергается, когда слышит, как что-то копошится в замке. Характерный щелчок. Дверь открывается, и Дазай, несмотря на темноту, видит в проеме знакомую фигуру. Ту, что он хотел увидеть еще раньше, около двух часов назад. — Одасаку! Осаму подскакивает с кровати, бежит к дверному проему, раскидывая руки и давая понять, что сейчас будет очень долго и крепко обнимать, но не успевает прижать чужое тело к себе. Запах алкоголя невероятно сильно ударяет в нос, и Дазай пятится назад, останавливаясь от друга в трех метрах. — Одасаку, ты пил? — Немного. Я не один, — юноша проходит внутрь комнаты. За ним следуют еще шесть человек. Осаму смотрит на них недоуменно и немного испуганно. Он знал почти каждого из парней, которые прямо сейчас рассаживались по свободным койкам. И, честно сказать, ни один из них не был нормальным. — Мы у тебя тут посидим, — в глазах Сакуноске появляется игривый блеск, который Дазая не радует. — Тут немного безопаснее. — Вы продолжите пить? — Осаму, испуганно озираясь, садится на кровать рядом с Одой. В нос снова бьет запах дешевого алкоголя. — Просто… Мне и моим соседям по комнате может прилететь, если вы оставите здесь бутылки. — Поверь, бутылки, это последнее, что тебя должно сейчас заботить, — голос откуда-то из-за спины. Осаму не успевает повернутся. Его хватают за волосы, в полуоткрытый в немом крике рот засовывают дурно пахнущую тряпку, отвратительную на вкус. Дазай пытается вырваться, но у него слишком плохо получается. Ода хватает его за ноги, сводит их вместе, создавая неприятное трение между костяшками лодыжек. Осаму хочет закричать, но получается только неразборчивое мычание, которое веселит парня, держащего его за волосы и продолжающего толкать ему в рот грязную тряпку. В какой-то момент это становится невыносимо, и Дазай дергается в секундном рвотном позыве. Ни у кого это не вызывает отвращение. Все наоборот смеются, подходят ближе. Один парень, являющийся самым высоким в компании, запускает ладонь под тонкую дазаевскую футболку. Холодную, мерзкую и как будто склизкую ладонь, проходится подушечками пальцев по соску, сжимая, после чего царапая и посылая невероятную волну боли по всему телу, которая заставляет Осаму громко застонать и выгнуться, пытаясь избежать чужих касаний. — Ода, смотри! Да у твоего малолетнего дружка во всю стоит! Как под гимн, блять! Это было вранье. Осаму не был возбужден. Ему становилось искренне плохо от каждого болезненного и мерзкого прикосновения. Дазай пытается сделать что-то руками. Если до этого он пытался высвободить свои волосы из чужой цепкой хватки, то сейчас пытался убрать от себя чужие ладони, сжимающие соски и царапающие ребра. Но все тщетно. Его руки прижимают к кровати с двух сторон, и все, что остается делать Осаму, это выгибаться на кровати, пытаясь увернуться и сбросить с себя чужие ладони. Ему страшно. Искренне страшно от всего происходящего. Но даже не касания, шутки и злорадный смех пугают его больше. Больше пугает то, что Одасаку с этим ничего не делает. Наоборот, он помогает тем, кому помогать не стоит — держит его за ноги, тоже пьяно хихикая и подсказывая, что сделать, чтобы подростку было больнее. И так, по наводкам Сакуноске, Осаму сжимают хрящи на ушах, давят на ногтевые пластины, пытаются надавить коленом на солнечное сплетение. И у них это получается. Дазай задыхается. Задыхается и не может нормально вдохнуть из-за тряпки во рту и носа, который периодически зажимают пальцами ради забавы и для того, чтобы посмотреть, как Осаму будет дергаться на кровати и все больше вырываться. — Ода, мы же можем вообще что угодно делать? — Да, но чтобы выжил. Блять, держите ему ноги, я покурю. Оду сменяет какой-то другой парень, того парня сменяет еще один, но Осаму уже не так и важно. Страх никуда не девается, но к нему еще прибавляется опустошение. «Выжил». И все, да? Это все, что требуется? Чтобы он просто выжил? Раз так, то… Что с ним вообще собираются делать, раз Ода попросил именно это? Дазай не замечает, когда его ставят на колени. Не замечает, когда вытаскивают тряпку изо рта, отбрасывая куда-то в сторону. Он понимает происходящее только тогда, когда волосы неприятно оттягивают, заставляя открыть рот в болезненном крике и смотреть вверх, на своего мучителя. — Сосать научить? — Пожалуйста, не надо… Пожалуйста, — по щекам текут слезы. Осаму пятится назад, но утыкается затылком кому-то в колени. Хватка на волосах становится сильнее, и из-за этого Дазай снова открывает рот в оглушительном крике. — Да ладно ты, мы тут все не педофилы какие-нибудь. Просто открой ротик. Обещаю, в нем не окажется что-то по типу члена, — эта фраза звучит настолько противно, что Дазаю приходится держаться, чтобы не наблевать на кеды стоящего перед ним парня. В это же время его волосы снова сжимают, пытаются намотать на кулак. Осаму скрипит зубами. Он старается не открывать рта, не кричать слишком громко, а просто мычать. Они же хотят, чтобы он издавал больше звуков, показывал больше эмоций… Поэтому он пытается снизить все это до минимума. — Рот открой. Волосы резко дергают. Осаму не успевает сжать челюсти, поэтому чувствует на языке что-то неприятное, теплое и склизкое. Чужая слюна… Мерзкая, противная и вязкая. И нет, Дазай не думает о том, что его прямо сейчас жестоко унижают. Он думает о том, что Одасаку в это время стоит возле открытого окна, курит и наблюдает за происходящим так, будто на месте Осаму какой-нибудь урод, занявший у Оды крупную сумму денег и наотрез отказавшийся ее возвращать, а не обычный четырнадцатилетний мальчишка, потерявший родителей и оставшийся в этом суровом месте один. Теперь один. Он инстинктивно сглатывает, почти мгновенно слыша чужой смех и чувствуя, как снова тянут за волосы — теперь более усердно и с невероятным азартом. Ему… Обидно. Обидно от того, что Ода не говорит ничего против происходящего, не пытается кого-то остановить. Он наблюдает и смеется своим ужасным, пьяным смехом, вводящим в ступор и заставляющим прослезится… Но Осаму старается не плакать. Он старается даже не смотреть в сторону когда-то друга и старается не слышать его противного на данный момент голоса. Боже, кто бы мог подумать, что когда Дазаю будут плевать в рот мерзкой пивной слюной, он будет чувствовать отвращение от чужой речи, а не от субстанции на языке! Какой бред! Какой ужас! Он бы засмеялся, если бы мог. — Подожди, подожди! Пусть держит рот открытым! Я тоже сплюнуть хочу, — какой-то парень, сидящий на самой дальней кровати, встает, быстро подходит к Осаму. Тот кричит, вырывается, но его бьют куда-то в область виска, от чего голова начинает кружиться и болеть. Теперь он больше не в силах сопротивляться. Хочется зарыться пальцами в волосы, но руки держат слишком крепко. Все, что ему остается сделать, это опустить голову. В глазах темнеет, в уголках рта скапливается слюна. Ему хочется проблеваться от противного послевкусия на языке и от всего происходящего. Но… Главная причина его тошноты — Ода. Ода, который докуривает сигарету и выбрасывает ее в окно. Ода, который медленно подходит к Осаму, желая рассмотреть все как можно ближе. Ода, который пытается всмотреться в его лицо, чтобы увидеть какие-либо эмоции, но замечает лишь их отсутствие… Осаму чувствует, как медленно, но верно теряет сознание от сильного удара в висок и мерзкого запаха пива, врезающегося в память, и, видимо, остающегося там до конца дней. — Блять, ну вы долбоебы, — Одасаку вздыхает, убирает чужие руки от Осаму, после чего тот падает на пол, теряя опору. — Я же сказал, чтобы выжил. И это не значит, что можно бить его настолько сильно, чтобы сознание потерял. Идиоты. — Да ладно тебе, не помрет. Сейчас быстро в чувства приведем. Там же в мастерской такой же замок, как тут, так?.. Осаму подскакивает с чужой кровати, громко вскрикивая. Он весь потный, на лице следы от соленых дорожек. Подушка мокрая от слюны и слез. Он загнанно и часто дышит. Один и тот же сон. Один и тот же сон, снящийся три раза в месяц точно. Ужасающий сон, разбивающий и ломающий кости. Ужасающие воспоминания… Дазай громко всхлипывает. Он закрывает лицо руками и плачет, думая, что находится в комнате один. И… Гром. Оглушающий, раздражающий и так неспокойные нервы гром. Осаму дергается, забивается в угол небольшой кровати. Паника. Он ничего не видит перед собой, слышит только гром и звуки бьющихся о стекло капель. Он ничего не понимает. Во рту привкус той самой пивной слюны, ноздри забивает противный алкогольный запах. Но это… Это не зловоние пива. Это водка. Водка?.. Тачихара тут?.. — Чего ты разорался? — Осаму смотрит на пол, видит какое-то шевеление и пугается еще больше. Еще и этот гром… Дазай вжимается в угол кровати сильнее, так, что ее изголовье оставляет на коже глубокий прямой след. Из горла вырывается предательский всхлип. Щеки краснеют. — Ты плачешь? — в этот момент голос собеседника становится мягче. И Осаму удивляется. Крайне удивляется, так как узнает человека, говорящего с ним. Это Чуя. Чуя Накахара, который совершенно недавно послал его далеко и надолго. — Нет, нет, все в порядке, — голос предательски дрожит, выдавая и ставя в неловкое положение. Осаму слышит, как скрипят половицы, ощущает, как свет от фонарика, включенного на телефоне, бьет по глазам, заставляя опустить веки и зажмурится. Ему нужно около тридцати секунд, чтобы привыкнуть к новому освещению. Еще двадцать, чтобы рассмотреть шатающийся силуэт перед собой. Силуэт, пахнущий алкоголем, вишневыми сигаретами и дождем. — Не, у тебя глаза красные, — Накахара, подходя чуть ближе к кровати, усаживается на лежащий на полу матрас, на котором совсем недавно он, удобно устроившись, спал. — Что случилось? — Чуя лезет в карман брюк, вытаскивает помятую пачку сигарет с капсулой, бензиновую зажигалку. Он зажимает зубами фильтр никотиновой палочки, прикуривает, выпускает дым изо рта. Гром. Снова гром, а вместе с ним и очередное вздрагивание Осаму. И… Теперь Накахара смотрит на собеседника с невероятным сочувствием, тянет свободную руку к телефону, лежащему на матрасе экраном вниз. — Ты грозы боишься, да? — Да, немного, — Осаму сглатывает. Как бы странно это ни было, но говоря с кем-то после кошмара, ему становится легче. А учитывая, что его нынешний собеседник — Чуя Накахара, который кажется невероятно интересной личностью… Дазай постепенно успокаивается. — В ней нет ничего страшного, — Накахара затягивается, выдыхает дым в потолок. В комнате начинает пахнуть табаком. — Когда ты в помещении — боятся нечего. Так что успокаивайся, ложись спать. И не ори, пожалуйста, — у Чуи немного заплетается язык. Он… Пьяный? Пьяный. От осознания этого Осаму немного ежится, вспоминая недавний сон, но, вроде, ничто не предвещает беды, так что он может немного расслабиться. Наверно может. — Я хочу немного отоспаться, — он снова затягивается, обхватывает телефон ладонью, нажимает на кнопку выключения, тем самым оставляя комнату без всякого источника света. Осаму дергается от этого действия, сжимается. Кровать характерно скрипит. — Извини, ты… Ты можешь оставить фонарик? — Зачем? У меня скоро батарея сядет. — Пожалуйста. Хотя бы на десять минут. — Как скажешь. Накахара зажимает сигарету зубами, прикрывает правый глаз, чтобы тот не щипало от едкого дыма, крепко обхватывает телефон рукой, проводит по экрану большим пальцем вверх. Он сразу же морщится от ударяющего по глазам яркого света, тихо матерится, все еще держа сигарету в зубах. Осаму в это время сильнее кутается в одеяло, дрожа и пытаясь отвлечься от неприятного привкуса во рту. Он хочет спросить у Чуи сигарету, но не решается. Юноша же снова включает фонарик, придя в себя после слишком высокой яркости на телефоне. Осаму только сейчас задается вопросом, можно ли курить в этом помещении. — А Тачихара разрешил?.. — Дазай указывает кивком головы на сигарету. Накахара же какое-то время не понимает суть вопроса, долго осматривает свою руку на наличие шрамов, ожогов, но ничего не находит, собираясь сказать Осаму, что он придурок, задающий тупые вопросы. Благо, Чуя не успевает этого сделать, вовремя замечая сигарету, зажатую между пальцев. Нервный смешок срывается с губ. — Нет. Наверно, когда он учует запах сиг, то снесет мне башку. Но курение мне дороже, чем здоровье и отсутствие побоев на теле. Хотя… Тачихара меня трогать не будет, — Накахара затягивается, пьяно улыбаясь. Осаму смотрит на него испуганно, заплаканными глазами. Он все еще часто и загнанно дышит, но не плачет и не волнуется так сильно, как ранее. — Да и я имею право наслаждаться, пока еще живу, — последние слова он говорит с какой-то печалью в голосе. Осаму это настораживает. Он собирается спросить, все ли с Чуей в порядке, подсесть поближе, приобнять и сказать, что все хорошо, но у него не удается. Комната освещается ярким светом молнии на каких-то пару секунд, после чего раздается настолько ужасный гром, что даже стекла в окнах начинают дребезжать. Дазай от этого вскрикивает, жмется в угол кровати. Накахара, до этого курящий с особым удовольствием, тушит сигарету о паркет, бросает окурок куда-то под кровать. Он встает с матраса, аккуратно подходит к чужой кровати, садится на самый край, боясь, что прямо сейчас, в приступе паники, который полностью охватил Осаму, его схватят и откажутся отпускать. — Ты как? — Все в порядке, — Дазай поспешно вытирает слезы со щек, накрывается одеялом почти с головой. Чуя не пытается убрать его в сторону. Ему и самому спокойнее, когда он видит, что руки собеседника окончательно спрятаны и до него не доберутся. — Я просто… Все нормально, — он не может объяснить. Ком в горле слишком давит, заставляя плакать. И… Осаму стыдно. Боятся грозы, а уж тем более плакать частично из-за нее, — инфантильно и глупо. И Дазай, не без чужой помощи, прекрасно это понимает, поэтому и не хочет объяснять Накахаре свое состояние. Скажет что-нибудь лишнее — и все. Чуя рассмеется ему в лицо, начнет тыкать пальцем, а потом… Как Одасаку? Нет. Такого больше не повторится. По-крайней мере Осаму на это надеется. — Ага… Нормально, — Накахара тяжело вздыхает. Если бы он был трезвым, он бы даже не заговорил с Осаму, не то что сел бы рядом. А тут… Чуя слишком близко. Нужно отдалится и убежать. Любой контакт чреват последствиями. А вдруг он привяжется?.. Бред. Он? Привяжется? У него есть сестра. Больше никто и не нужен. И больше ни к кому привязаться он не сможет. По-крайней мере так, чтобы захотеть остаться здесь. Да и он не делает что-то преступное. Просто… Поступает по-человечески? Именно. Просто по-человечески. — Может, мн… Его речь прерывает шум где-то в коридоре, открытие двери и пьяный благой мат. Тачихара… Видимо, проснулся от грома. Оно и неудивительно. От такого попробуй не подскочить с кровати, падая и больно ударяясь бедром об пол. — Чуя, я твоей матери на рот давал! Накахара задерживает дыхание. Сначала он не понимает, что натворил, но после переводит взгляд на еле заметное в неярком освещении черное пятно от сигареты. Конечно, Чуя курил здесь. Курил, зная, что нельзя. Курил, понимая, что может за это отхватить, пусть и словесно. Курил несмотря на то, что ему было известно, как хозяин дома не жалует сигаретный дым где-то в спальнях. Курил, не спросив Осаму, а сможет ли он уснуть, когда в воздухе витает терпкий и едкий запах табака… Почему он вообще думает об Осаму? Какая ему разница до того, сможет он уснуть или нет? А какая ему разница до того, боится он грозы и почему вообще плачет? Да, конечно… Он просто поступает по-человечески. Чуя дергается, когда слышит, как дверь громко открывается, ударяясь ручкой о стену. В комнату влетает разъяренный, пахнущий алкоголем Тачихара. В глазах нездоровый блеск, щеки с легким румянцем, волосы спутаны. Мичизу спал и, по всей видимости, видел уже десятый сон. Накахара мог бы сказать, что ему крайне жаль… Друга, но он не собирается этого говорить. Его прямо сейчас будут отчитывать за выкуренную сигарету, какое «жаль?» Бред. И неважно, что в ситуации, которая произойдет совсем скоро, виноват он сам. Какая разница? Осадок будет одинаковым. — Ты курил тут, да? Чуя, сколько раз просил… Я заебался стирать шторы в спальне! Они же пропахнут совсем! На кухню так тяжело было выйти? — Я не подумал об этом. — Была бы моя воля, Чуя, я бы тебе втащил, — Тачихара врет. Он бы не стал бить Накахару в любом случае, даже если бы этого требовали обстоятельства. Чуя усмехается, сползает с чужой кровати обратно на матрас. Он делает это почти идеально, но больно падает, дергаясь от резкого звука грома, но ему сейчас далеко не хуже. Намного хуже Осаму, который вскрикивает, всхлипывает и пытается быстро вытереть слезы, чтобы их не заметил Тачихара, но это бесполезно. Мичизу уже направляется к нему пьяной походкой, переступая через ногу Чуи и слыша недовольное «эй». Но честно, его недовольство Накахары сейчас мало интересовало. Куда более важным было состояние Осаму в данный момент. А Мичизу-то и забыл, что друг панически боится грозы… — Эй, тише, тише, — он обхватывает Дазая, спрятавшегося в коконе одеяла, руками, прижимает к себе и утыкается носом в торчащие в разные стороны темные кудри. — Чего ты? Ну, все хорошо. Это просто гроза, ничего страшного. Пока Тачихара говорил, что это просто гроза, Одасаку смеялся над ним и говорил, что Осаму — не сформированный ребенок, ведущий себя крайне инфантильно и плачущий без повода. А ведь Осаму никогда не плакал из-за грозы по-настоящему. Да, он боялся ее, но не настолько, чтобы впадать в истерику. На это всегда влиял Одасаку или сны с его участием. Осаму шумно втягивает воздух носом, когда чувствует теплые и нежные поглаживания по спине через одеяло. Он слегка ежится. Забота. Обычная, но такая нужная забота. Обычные, но такие нужные сейчас прикосновения. И… Дазай безумно благодарен Тачихаре. Благодарен не в этот самый момент, а за многие годы. Ведь этот человек… Он сделал так много для него, что это просто не укладывается в голове. — Осаму, — Тачихара, слыша непонятное мычание, наклоняется над чужим ухом, перед этим зарываясь пальцами в каштановые кудри. — Это же не из-за грозы, да? — он шепчет настолько тихо, насколько это возможно, хотя такое его действие было ни к чему. Чуя не слушает. Он смотрит в стену и не слушает, думая о своем, погружаясь в собственные мысли чересчур глубоко. Так, что его глаза стекленеют, становятся пустыми, а внешность перестает выражать какие-то эмоции, бледнеет и становится почти матовой, как у трупа… Его лицо — белый, натянутый на раму в виде черепа чистейший холст, который может окрасить цветным только истинный художник, умеющий держать кисть-слово в руках, правильно двигать языком и вовремя открывать рот, обращающийся с плотной, но в то же время такой хрупкой материей, как с дорогостоящим шелком, приятно льнущим к щеке и манящем зарыться в него носом. Но… Зачем художнику кусок мягкой материи? Ему нужен холст, грубый, но нуждающийся в заботе не менее, чем тот самый хрупкий шелк, на котором рисовать неудобно и странно. И он будет относиться к шершавому полотну бережнее, чем к вылизанной переливающейся ткани, на которой рисовать возможно, но так не хочется… Тачихара видит и чувствует, как Осаму кивает, выпутывается из одеяла и обнимает Мичизу за талию, крепко прижимая к себе. Это вызывает легкую секундную улыбку… Тачихара не позволяет себе улыбаться слишком долго, когда Дазай старается тихонько всхлипывать ему в грудь, крепко сжимая ткань футболки где-то в районе спины. — Ну тише, тише… Осаму, я рядом, все в порядке. Дыши спокойно, ладно? — Тачихара массирует чужую кожу головы, целует Дазая в висок. Чуя, наблюдающий за этим, резко подскакивает, пошатывается, хватается за полку, сбрасывая несколько баночек на пол с характерным звуком, быстро извиняясь и выметаясь из комнаты, оставляя телефон где-то там, на матрасе. Но его сейчас это мало интересует. Он просто идет на кухню, садится за стол, снова лезет в карман брюк, вытаскивая сигареты. Одна никотиновая палочка оказывается зажатой у него в зубах. Чуя ни в коем случае не гомофоб. О таком ему даже противно думать. Просто… Он человек, не несчастное животное. Как он может присутствовать в комнате, видя, как Тачихара пытается успокоить Осаму? Как целует его в висок, нашептывая что-то личное на ухо? Накахара просто не мог остаться там. Мичизу нужно побыть с Дазаем наедине. И Чуе стыдно, что он понял это слишком поздно, втыкая в стену и размышляя… Не о самом приятном. Он зря выпил. Если бы в его рту не было ни одной капли алкоголя, он бы не пытался размышлять на темы, о которых даже задумываться не стоит. Да и у него бы не было этих тем… Как он там думал? Поступил по-человечески? Несомненно. Только вот Осаму из-за его «человеческого» лучше себя чувствовать не стал. И почему он тогда вообще к нему лез? Что за рвение? Это алкоголь. Блядский алкоголь, все еще находящийся в крови… Да, он зря выпил, но осознание этого не мешает ему потянутся за бутылкой водки стоящей под столом, роняя сигарету изо рта. Стекло наполовину пустое, но… Чуя не расстроен? Конечно, нет. Ему и этого будет много. Накахара прикладывается губами к стеклянному горлышку бутылки, морщится от неприятного обжигающего привкуса, ложащегося на язык и раздражающего рецепторы. Горло неприятно опаляет. Из-за этого Чуя спешит отнять бутылку от своих губ, с громким стуком ставя ее на поверхность стола. В голову ударяет не сразу, только через минут пять. И Накахара с удивлением замечает, что мысли перестают быть такими громкими. По-крайней мере мысли об Осаму. А о сестре… Как она сейчас? Может, так же забивается в угол кровати? Так же плачет? Накахара бы позвонил ей прямо сейчас, но она вряд ли будет счастлива слышать его пьяный голос. Да есть ли связь? Накахара сомневается в этом так же, как и сомневается в том, что выйдет завтра на улицу и увидит линии электропередач в нормальном состоянии, а не лежащими на земле как маленькие, замаравшиеся в отходах этого мира ангелочки, крепко держащиеся за руки и дающие всем свет, несмотря на боль от слишком сильного напряжения. Глупо, да? Глупо верить в людей и помогать им, когда уже испачкался в этом смертоносном мусоре, в появлении которого виноват никто иной, как человек, строящий заводы для своего удобства и использующий пострадавших ради своего комфорта. Накахара тяжело вздыхает, только сейчас вспоминая о так и не зажженной сигарете, выпавшей изо рта еще до глотка водки… Почему кто-то должен гореть для чужого удовольствия? Почему кем-то просто пользуются, как курильщик пользуется сигаретой? Зажигают, выкуривают, выбрасывают и, если не повезет, тушат ногой. Либо же оставляют след окурка на своей руке, что делает почти так же больно, как и подошва берцев, которая давит на зажженную шею, заставляя задохнуться. Почему?.. Накахара старается не размышлять об этом, а просто тянется за упавшей сигаретой, зажимает ее зубами и прикуривает от зажигалки, вытащенной из кармана брюк. Чем больше он будет углубляться в эту тему, тем больше начнет жалеть, что вообще начал курить. А там, может, и выяснит, что в некоторых ситуациях он — далеко не курильщик, а одноразовая, долгая и терпкая сигарета, используемая не для приятных эмоций, а для успокоения абстинентного синдрома. Он закуривает, выдыхает дым в потолок. Снова гром. Чуя даже не дергается, а лишь расплывается в блаженной улыбке, пока до него резко не доходит причина его «человечности», над которой он ломал голову еще там, в комнате. Осаму, своей боязнью достаточно красивого природного явления, напоминал ему больную сестру.