Размытое будущее

Тачихара, несмотря на изнеможение и усталость, подскакивает следом за Федором, хватая его за запястье. Товарищ, недовольный таким раскладом, дергает рукой, после чего шипит, ощущая, как на коже остаются следы от ногтей. Вспышка мимолетной боли едва ли мешает, и он продолжает с особым рвением пытаться освободить запястье из чужой хватки. Не получается. Раздражение нарастает, и Федор едва ли держится, чтобы с силой не оттолкнуть Мичизу в противоположную сторону. — Отпусти по хорошему, Тачихара, — опускает голову, выжидая, когда товарищ высвободит его руку. Слабее хватка не становится даже спустя пять секунд. — Успокойся, Федор. Мне чужих психов хватает, еще и ты со своими выходками. Либо садись за стол, либо проваливай в подъезд, освежись, стену кулаком попизди, может, легче станет, — говорит твердым и грубым тоном. От таких высказываний брови Достоевского невольно поднимаются вверх в удивлении. — То есть так мы заговорили? — наконец ощущает, что чужие ногти перестают впиваться в кожу, и резко дергает руку на себя. Пять небольших царапин остаются на запястье, но они едва ли волнуют. — Освежиться? — теперь стоит не в пол-оборота и не рвется на балкон. — Ты в своем уме вообще? — один шаг вперед — два чужих шага назад. Осаму, наблюдающий за этим из дверного проема, напрягается. Видимо, придется разнимать драку. — Это мне надо освежиться? Мичизу, у тебя в голове ебаная каша, ты это понимаешь?! — переходит на крик и останавливается. Расстояние позволяет вытянуть руку и дотронуться до чужого плеча, поэтому Федор, пользуясь положением, давит пальцами на чужую ключицу, сам этого не замечая. — Он тебе в голову откровенно нагадил, а ты не видишь! Но ладно, это понятно, что ты слепой долбоеб и на себя тебе ссать с высокой колокольни, но Осаму-то! Ты о нем подумать можешь? Человек просто хотел покурить на балконе, и какой результат? Наша цаца его оттуда любезно прогнала! — Меня никто оттуда не выгонял, — Дазай подает голос. Сперва тихо, а после — более уверенно и громко. — Ты не понял всей сит… — Осаму, дорогой ты мой, — тон саркастичный, неприятный, но Осаму это ни капли не трогает. Ощущения после произошедшей ситуации производят на него большее впечатление, чем то, что происходит сейчас. — Не пизди мне, хорошо? Я знаю этого человека, — тычет пальцем в сторону балконной двери, — И поверь, далеко не с самой лучшей стороны. И мне просто неприятно, что вы оба закрываете глаза не его проебы. Это ненормально, вы в курсе? — Ненормально, что ты не пытаешься разобраться, Федор. Дазай просто сходил на балкон и быстро оттуда вернулся. Ты серьезно думаешь, что в этом кто-то виноват? — Тачихара вклинивается в разговор, за что получает косо брошенный в его сторону взгляд Достоевского. — Ты слепой или прикидываешься? Осаму вернулся на кухню с таким лицом, будто его на балконе отпинали и харкнули сверху, а ты говоришь, что никто не виноват! — Ну криков же никаких не было. И Чуя ударить человека не может, если ты не знал. — Допустим, но тебя не смущает, что в доме не такая уж и плохая звукоизоляция, — больно тычет друга пальцем в грудь, — и чтобы услышать что-то на кухне с балкона, нужно очень и очень постараться? А вот если наоборот, то все очень и очень слышно. Это значит, твой золотой мальчик прекрасно знает о том, что происходит, но оставляет решать проблемы тебе, что не есть хорошо. — снова тычет в грудь с новой силой. — И еще: Чуя никого не ударит? Самому не смешно? — Блять, меня никто не бил! — Осаму повышает голос. Щеки алеют от недовольства и легкого укола совести: если бы не он, еще бы одного конфликта не было. — Не лезь, — Тачихара, обращаясь к Дазаю, небрежно перехватывает руку Достоевского, сбрасывая с себя. — Тебе и вправду стоит проветриться, Федор. Хуйню несешь. — Я никуда не пойду. Слова оказываются пустым звуком. Мичизу хватает Федора за рукав, тащит того в коридор, после чего буквально выталкивает на лестничную клетку. Благо, Достоевский не особо сопротивляется, и все остается целым — не задевается его руками. Тачихара, напоследок бросая в сторону Осаму тихое «прости», скрывается за входной дверью. Дазай остается один. Атмосфера конфликта все еще витает под потолком, табуреты кажутся холодными, а цветастый пакет с, кажется, алкоголем манит как ничто другое в помещении. Голова раскалывается, обида клокочет в груди, перебивая вопли совести. Что он сделал для того, чтобы ему ответили настолько грубо? Просто поинтересовался, что случилось? Это могло бы быть забавно, если бы не так обидно. Хотя чего ему обижаться? Сам полез. Снова показал, что представляет из себя лишь назойливую муху, которая делает то, о чем не просят. Но на ошибках учатся, да? Конечно, и урок он усвоил… Да какой к черту урок, какие ошибки? Он хотел помочь, разве в этом есть что-то плохое? Нет, ни в коем случае, но все же один нюанс Осаму пропустил — он полез, зная, что собеседник далеко не готов к разговору, пытался оказать, возможно, ненужную помощь, которую и сам не любил. Он просто не подождал, нарушил чужое личное пространство. Чуя же не хотел никого видеть, да? Вроде говорил: «Мне нужно побыть одному». Правда фразу не закончил, но и без этого ее контекст был предельно ясен. Так в чем была проблема просто подождать и не лезть на рожон? Пятнадцать минут проходят мучительно долго, и в квартиру все еще никто не возвращается. Тишина давит на мозги, и единственное, чем он может себя развлечь, это снятием покрытия со стола. Пакет, стоящий рядом с дверным проемом, все чаще и чаще привлекает к себе внимание. Осаму и вправду почти решается покуситься на чужое имущество, но звук открытия дверей за его спиной пригвождает к месту. Сам не замечая, он задерживает дыхание, чувствуя, как по коже пробегают мурашки. Теперь в помещении ощущается стойкий запах табака с примесью свежести. Звенят бутылки. Накахара, в отличие от Осаму, косо поглядывающего ему в спину, особым стеснением не обладает, и без зазрения совести лезет в пакет, догадываясь о его содержимом. Но, не успевая вытащить хотя бы одну бутылку, он останавливается, слыша голос за спиной: — Это пакет Федора. Думаю, он будет не рад, — Осаму осмеливается заговорить, борясь с дрожью в коленях. — Я его еще и спрашивать буду? Алкоголь, который стоит на кухне, чьим-то не бывает. Тем более в этом доме. Спорить с Накахарой никто не начинает, и вскоре на столе оказывается бутылка рисовой водки, а после — и две чашки. Хотел ли Чуя пить с Осаму? Не совсем. Просто его откровенно мучает совесть, а просто извиниться, когда чувства грызут тебя со всех сторон — невозможно. Поэтому Накахара собирается сначала утопить хотя бы два из них, а потом уже извиниться за свой поганый рот. Алкоголь льется по посуде. Осаму, наблюдающий за этим, старается не давать каких-либо комментариев, даже если сидеть с Чуей Накахарой за одним столом — далеко не удовольствие, учитывая, что так называемый товарищ делает вид, что совсем недавно не слал его в общеизвестные места без зазрения совести. Неприятно. Царапающий осадок скапливается где-то в легких, и дышать становится все тяжелее, особенно после того, как он заливает в себя чашку саке. А потом еще, еще, еще… И все это молча, так, словно они чужие люди, от отчаяния собравшие все свои пожитки на одну единственную бутылку рисовой водки и планирующие не узнавать даже имен друг друга. Главное — напиться, чтобы не чувствовать тела, чтобы не видеть перед собой ничего, кроме неясных размытых силуэтов, чтобы не думать о том, о чем мозг сам напоминает, прокручивая раз за разом. Как вообще можно было до этого дожить? Еще днем мирно и не совсем клеить обои, вечером валится от усталости, а через час — не больше — пытаться выяснить, что произошло с человеком, за которого искренне волнуешься, остаться в эпицентре чужого конфликта и пить. Пить, наплевав на обиду, может, даже злость. Что это: чересчур хорошее отношение или унижение? Пока что он склонялся ни к одному из этих вариантов, ведь думать не хотелось. Да что там… Думать толком не получалось, ведь он не так давно вообще научился пить что-то крепче пива. Утро обещает быть веселым… — Почему ты пьешь со мной? — разум мутнеет, а тон чужого голоса уже не кажется таким озлобленным, каким Осаму запомнил его ранее. — Потому что налили. — Ты странный, — выпивает чашку саке и сразу наливает вторую, чувствуя, что недостаточно пьян, чтобы извиняться. Хотя… Он понимает, что дело не только в словах, которым так или иначе придется сорваться с языка. Дело в его мыслях. Дело в его паранойи. Он думает о Мидори и о том, что поступил, как последняя свинья. Ему кажется, что мать смотрит на него отовсюду, и что она способна забрать его в объятия в любую минуту, а потом спуститься самую малость ниже. И от этого чувства хочется отмыться, мурашки, бегущие по коже, хочется расцарапать, уничтожить, но он едва ли позволяет себе это сделать. А еще он думает об Осаму. Осаму, сидящем напротив и так глупо глядящем на поверхность стола. Стыдно. Ему стыдно, и поэтому Чуя опускает глаза, лишь бы не смотреть на собеседника, которого он откровенно не заслуживает. Дазай такой искренний, моментами даже забавный, а Накахара? Какие хорошие качества есть у него? Этого Чуя не знает, но точное понимание того, что на балконе он поступил как последняя скотина, у него имеются. Нужно было попросить Осаму уйти помягче. Или вовсе закрыть рот, не позволяя себе произнести хоть слово… Стыдно. Стыдно настолько, что он готов прямо сейчас снять с себя кожу и лечь в гроб раньше больной сестры. — Ну а кто сейчас нормальный? — берет чашку в руку и выпивает залпом. Сознание мутнеет окончательно, но обида все еще восседает в груди. — Ты тоже не пример для подражания. — Знаю, — вздыхает, снова выпивает саке, не закусывая. Сегодня он шел к Тачихаре для того, чтобы не напиться, как паршивая свинья с алкоголизмом… От судьбы не убежишь, да? — Осаму, — пауза. Думает еще пару секунд, пока вообще на такое способен, но все же запланированные слова срываются с языка: — Прости меня. — За что? — Дазай прекрасно понимает, за что извиняется собеседник, но он хочет слышать не это. Он хочет слышать причину, хочет знать, что Накахара говорит свое паршивое «прости» не после прочтения памятки «Действия, после которых стоит извиниться», по видимому, всегда лежащей в кармане, а потому что правда осознает, что просчитался. — За то, что сорвался на тебе. Я… Думаю, нет смысла говорить, что я не хотел, и все такое, потому что это будет звучать как попытки оправдаться… — А ты хотел? — алкоголь придает смелости, которая не всегда играет ему на руку, но какая разница? Он не хочет думать о том, что почувствует человек от его слов, как отреагирует на одно неверное движение. Просто не хочет и не пытается хотя бы сейчас. Ведь если думать о каждом, игнорируя свои чувства, можно забыть даже собственное имя. — Нет, я не хотел, просто… — Накахара вздыхает. Хочется вывалить всю правду-матку прямо на стол, открыться, сказать, что те слова, произнесенные на балконе, далеко не результат злобы на Осаму, что все это — следствие произошедшего в комнате сестры, но разве он имеет право? Конечно нет. Единственное, что ему правда можно сказать — это самые поверхностные моменты ситуации, которая и вызвала в нем такую злобу, направленную на попавшего под горячую руку человека. И нет, далеко не из-за того, что он не должен привязываться, не должен открываться. Дело в совести, которая не позволяет перебросить свой груз на чужие плечи, и так опустившиеся под весом его слов. — Сегодня день… Напряженный, — устремляет взгляд на поверхность стола. Не смотрит в чужие глаза, потому что просто стыдно. — Дело в том, что у меня достаточно напряженные отношения с матерью, и сегодня они, так сказать, стали хуже, — произносит, сам удивляясь собственным словам. Да разве можно было усугубить то, что и так уже пробивает дно? — И у нас с ней произошел небольшой косвенный конфликт, — выдыхает. Конечно, всего лишь небольшой косвенный конфликт, подумаешь! Разве не каждого мать грозится подстерегать на сеансах с психологом, к которому, между прочим, сама помогла ходить, из-за чего ты страдаешь страшнейшей паранойей и срываешься на первом попавшемся человеке, не особо-то и пытаясь сдерживаться, ведь и так стараешься закрывать все далеко внутри себя, что в конце концов выливается не в самую приятную ситуацию, за которую тебя начинает грызть совесть? Чушь какая. — В общем, — говорить тяжело. На языке словно оседают мелкие частички стекла, и это заставляет его выпить еще одну чашку саке. Пусть и помогает мало, но ведь лучше попытаться сделать хоть что-то, чтобы продолжить диалог, а не как обычно засунуть язык глубоко в зад, снова провоцируя совесть вгрызаться в самые мягкие ткани, верно? — Я не хотел, чтобы так вышло. Ты не причем, просто… У меня не самый лучший этап в жизни, — сказать вслух тяжело, ведь это своего рода откровение, но и держать в себе просто невыносимо в силу переполненной чаши стальной выдержки и возможности справляться самостоятельно, не говоря ни слова и даже не издавая каких-либо жалобных звуков. — У тебя проблемы с родителями? — голос становится самую малость мягче и менее настырнее. Даже несмотря на все еще клокочущую обиду, Осаму искренне беспокоится, ведь прямо сейчас его начинают волновать не размышления о том, какой Чуя последний эгоистичный подонок, раз поступает так, а возможные откровения со стороны Накахары. Хочется узнать так называемого товарища поближе. Сам не знает, почему, но хочется. Может, дело в стараниях Чуи держаться особняком? Наверно, ведь так себя не ведут просто потому, что хотят казаться загадочнее. За этим кроется что-то большее — страшное и громоздкое. — Ну есть такое, — разливает алкоголь по чашкам. В глазах порядком мутнеет, а язык перестает быть связанным на четыре вечных узла молчания. Теперь остается лишь три — с ними говорить по-прежнему тяжело, но хотя бы возможно. И он, пусть и с не превеликим удовольствием, пользуется этой возможностью. Может, хоть так получится вычерпать из треснувшей чаши терпения хотя бы несколько миллилитров без вреда чужим несущим плечам, оставляя место для новых трудностей? — Общение с матерью с детства не задалось. Она там… Хуйни натворила, теперь мы не общаемся, — тяжело вздыхает, не смотря на собеседника. Не может, боится, что его глаза скажут больше, чем язык. — Но она пытается меня выловить. А я от этого особого удовольствия не испытываю. После нее осадок неприятный остается, и получается что-то в роде того, как сегодня на балконе, — замолкает, мысленно фильтруя всю информацию, которую может выдать. Ее оказывается до невозможного мало — сразу отметаются воспоминания, приносящие боль и посылающие по коже табун мурашек, все факты о Мидори, так как упоминать ее имя просто стыдно, ведь Чую все еще мучает понимание, что он ее испугался. Испугался и не скрыл этого, просто убежал, не объяснился… Не паршивая ли свинья? — О детстве, — говорит уверенно, тщательно подбирая слова для того, чтобы просто не спугнуть разоткровенничавшегося Накахару. Пусть алкоголь и давал некой смелости, но здравый смысл все еще слабо, но преобладал над его поведением, даже если по его прошлым фразам этого нельзя было сказать. — Мать… Ругала тебя? Или… била? — от одной такой мысли в глазах темнеет, а палец без ногтевой пластины начинает болеть, но, благо, положительного ответа на свой вопрос он не получает. Наоборот, слова собеседника чересчур уклончивы, и провоцируют только больше вопросов, которым так и не суждено стать озвученными. — Если бы, — пьяно улыбается одним уголком губ, пытаясь хоть как-то сделать свой вид хотя бы чуточку беззаботным, но больше это походит на жалкое притворство, которому не поверит даже пятилетний ребенок. Мысли, гадкие и посылающие болезненные импульсы по телу, застилают пеленой душащего углекислого газа, притворяющегося густым туманом, взгляд, заставляют дышать реже и все чаще и чаще пропускать чашки саке. Вспоминать отнюдь не хочется, но это наивное «ругала» и «била» провоцирует картинки, засевшие далеко в подкорке сознания, заставляет проектироваться перед глазами словно в дешевом кинотеатре, который таковым и не назовешь: просто белая стена с самодельным проектором из отсыревших коробок и банки с водой. Вот он сидит за столом и мирно пьет чай. Вот он наблюдает за матерью, пытающейся уложить волосы так, как ей нужно, ведь сегодня знаменательный день, — на самом деле Чуя его таковым не считал — то есть первое родительское собрание в этой четверти, и она, разумеется, должна произвести на всех прекрасное впечатление, чтобы потом, в случае чего, сыну не было за нее стыдно, да и ей тоже было приятно смотреть в зеркало. Вот он рассматривает свои выглаженные брюки. И вот он ощущает до боли сковывающее чувство, влияющее не столько на его психику, сколько на физическое состояние. А дальше… Дальше банка, служившая проектором, лопается от резкого перепада температуры, ведь в комнате, которая представляет из себя темную коморку два на два метра, становится жарко. Нет, это не солнечные лучи чудом проникают в помещение, это боль и страх, это пылающие щеки и жгучая ненависть заставляют стекло разрушиться. И Чуя рад этому, ведь видеть то блядство еще раз — выше его сил. Резкий звук со стороны заставляет развернуться всем корпусом и уставиться на открытую дверь. В коридоре становится шумно, запах свежести проникает в помещение вместе с прибывшими людьми. Сразу хочется ретироваться, но Накахара даже не спешит вставать, лишь снова опрокидывает в себя чашку саке. Конечно, если прямо сейчас он не удалится, то возможен скандал с Достоевским, ведь тот явно был недоволен поведением Чуи и уж крайне ярко выражал это в своих пламенных речах, так часто слышимых с балкона; но какая разница? Алкоголь в крови не давал видеть в этом глобальную проблему, а воспаленное картинами из юношества сознание едва ли позволяло думать. — Вы посмотрите, — Федор останавливается в дверном проеме, опирается плечом на погонаж, смотря на картину, разворачивающуюся за столом, — Уже воркуют. — Ты не умеешь подбирать слова, — ухмыляется, без стеснения смотря Достоевскому в глаза. Да, может, рано или поздно он получит за свое поведение, но на это было плевать с высокой колокольни, ведь на фоне остальных проблем эта казалась песчинкой среди камней. — Зато ты у нас мастер слова, — отвечает такой же ухмылкой, но открыто агрессию не проявляет, полностью копируя поведение Накахары: отвечает язвительно, с сарказмом, отражает чужое выражение лицо в точности, словно зеркало. Такие диалоги — почти неотъемлемая часть каждого дня, проведенного в одной квартире с Чуей. Всегда желчь, всегда пассивная агрессия и никогда драка, даже если чересчур сильно хочется. Так что ничего нового в этом нет, и, по крайней мере, для Тачихары ощущается как что-то в порядке вещей, в то время как Осаму сидит как на иголках, помня прошлые чужие слова. Как бы не хотелось, но Чуя все же не отвечает абсолютно ничего, осторожно вставая с табурета и едва заметно пошатываясь. Сил на ссоры не было, а уж тем более с Федором, который даже понятия не имеет, как Накахара живет, что у него в голове и почему он поступает так, как получается, поэтому, недолго задерживаясь на кухне, Чуя выходит в коридор, бесконечно хватаясь за стены и в одним момент почти кладя руку на плечо Мичизу. Легкий укол страха от несовершенного действия заставляет вздрогнуть и даже самую малость отрезветь. Тачихара его поведение никак не комментирует. — Извини, — Накахара извиняется не за случайное прикосновение, которое вполне могло подпортить ему настроение, а Тачихаре взваливать на плечи лишний свинцовый груз в виде переживаний и мыслей о том, что же теперь делать. Он извиняется за свое поведение и за доставленные им неудобства, ведь понимает — Мичизу нелегко, и Федор, часто твердящий об этом, прав настолько, что Чуя даже не решается ему перечить. — Все в порядке, не переживай. Пожалуйста, как проветришься и придешь в себя — вернись, не ночуй на улице. Я сделаю все, что в моих силах. — Ага, — согласно кивает, после чего выходит из квартиры, негромко хлопая дверью. Конечно, напротяжении ночи он не возвращается, и все, что остается Мичизу, это встревоженно вдыхать, бесконечно ворочаясь в постели и даже не подозревая, что человек в соседней комнате, пусть и захваченный в одурманивающие объятия саке, делает все точно так же: не может найти удобного положения, проваливается в сон едва ли на полчаса, после чего просыпается, встревоженно оглядывается и ложится снова. Снова и снова. Снова и снова…

* * *

Утро оказывается недружелюбным. Голова приветствует режущей болью где-то в висках, в ушах без устали звенит, а во рту расстилается целая пустыня Сахара. Хочется не вставать с постели, прирасти к деревянному каркасу, но остатки рассудка заставляют подняться, коснуться пола по непонятным причинам ослабевшими стопами, едва ли не падая. Похмелье. Похмелье мучает до жути сильно, а мысли, неспособные прийти в порядок после так и не отступившей сонливости, путаются настолько, что даже приходится потереть переносицу двумя пальцами, в надежде вспомнить хоть что-то из вчерашнего дня. К сожалению, в голову приходят лишь грязные картины с ярким присутствием алкоголя и… Накахары. Накахары, чье имя мучило его почти всю ночь. Накахары, обида на которого продолжала клокотать где-то в груди. Накахары, который так и не вернулся вчерашней ночью. Осаму, морщась от ощущения сухости во рту, спешит на кухню, нежа себя мыслями о стакане холодной воды, которая в скором времени разольется по его горлу сладким нектаром. Он хватается за все возможные поверхности и даже пытается ухватиться за стену — к слову, безрезультатно. Пальцы царапают обои, скользят по дереву, и только спустя несколько секунд долгих усилий оглаживают подушечками стальную поверхность раковины. Долго наслаждаться холодом не приходится, да и не хочется. Поэтому, не рассматривая вентиль на наличие грязи, крутит, наконец добираясь до столь желанной воды. Не удосужившись взять чашку или хотя бы стакан, стоявший под самой рукой и отдающий запахом пива, он подставляет рот под струю, жадно глотает жидкость. Ноги немеют от наслаждения, и теперь приходится почти всем телом опереться на холодную и испачканную непонятным соусом раковину. Даже когда от сухости во рту удается избавиться, он не спешит накрыть вентиль ладонью, провернуть, перекрывая воду. Журчание в какой-то степени помогает прийти в себя, ведь находится в полной тишине как-то сложно. Голоса в голове, являющиеся всего лишь его мыслями, трубят о чем-то в ушах, смешиваясь в единую какофонию, и от этого боль только усиливается, а непонимание происходящего нарастает, пугая своими необъятными размерами. Поэтому он, не отходя от раковины, оседает на пол, не спеша вытереть ладонь и предплечья от соуса, который вроде как, вчера разбавлял вкус пресной закуски. Голова опускается на колени. Чувство пустоты и какого-то беспокойства мешает нормально дышать. Сознание плывет, а слабость во всем теле только усугубляет положение. Он ничего не помнит. Все его воспоминания останавливаются на открытой после водки бутылке пива. Дальше — тьма и искреннее непонимание происходящего. Кажется, вчера было выпито чересчур много? Видимо, да, но только откуда такая тяга напиться до беспамятства? Нет, он бы даже сказал нажраться, как последняя свинья, чтобы элементарно не думать. Только разве помогло? Вчера, наверно, да, но сегодня за это приходится платить слишком высокую цену. — Доброе утро, — голос Тачихары по ощущениям раздается где-то далеко и очень уж бьет по ушам, но когда Дазай поднимает голову, то замечает товарища в дверном проеме. — Как спалось? — Чуя так и не пришел? — голос до того грубый и охрипший, что приходится даже откашляться. — Я звонил ему час назад. Сказал, что скоро придет, — обессилено хватается пальцами за погонаж. Видимо, Мичизу было далеко не лучше, чем Осаму. — Хорошо, — выдыхает и опускает голову, все еще не спеша вставать с пола. Известие о том, что Накахара придет совсем скоро, заполняет ту самую непонятную пустоту в груди и оглушает не пойми откуда взявшуюся тревогу. Чтобы разобраться в собственных чувствах, приходится поднапрячь мозги, сводя брови к переносице. Ну конечно… Вчера, как только Чуя ушел, беспокойство, притупляющее обиду, захватило его тело и разум полностью и безвозвратно. Кажется, оно так же сопровождалось мыслями о том, что Накахара может с собой что-то сделать, ведь из квартиры Тачихары он выходил далеко не в самом лучшем расположении духа. И, если ему не изменяет память, из-за этих же мыслей он не мог уснуть. Из-за этих же мыслей он напился. — Что вчера вообще происходило? — Ничего особенного, на самом деле, — не сумев простоять на ногах больше трех минут, Мичизу усаживается на близстоящий табурет, поглядывая на своего горемычного собеседника. — Мы с Федором пришли домой, потом все втроем напились. Кому-то из нас стало мало, и поэтому Достоевский пошел в магазин, но денег хватило только на пиво. Потом распив и его, все улеглись спать. Никаких драк, никаких ссор. Разве что ты теперь без телефона. — В смысле? — Мы залили его пивом. Нет, конечно, возможно он и работает. Как только на него жидкость попала, Федор его в рис переложил, сказав, что так нормально будет. Но честно, я в этом сильно сомневаюсь. — Блять, — обессиленно укладывает голову на колени. Не сказать, что технику было совсем уж жалко, но некоторая досада все же одолевает его плечи, заставляя сгорбиться. — С вами за одним столом я больше никогда не буду пить. — Ну не говори гоп, пока не перепрыгнешь, — говорит пословицей, которую когда-то услышал от до безумия пьяного Достоевского, так еще и произнесенную на очень ломанном японском. — Тебя просто похмелье мучает, вот и все. — Ага, только и оно, — с трудом встает, пачкая черную футболку соусом, размазанным по рукам. Хочется громко замычать от досады, но он не позволяет себе издать ни звука, а лишь принимается оттирать пятно от одежды. Получается только размазать темно-красную жижу по ткани. Что ж, видимо, сегодня не его день. — Мичизу, где мой телефон, говоришь? — А там, в мисочке белой. Ну ладно, разбирайся тут со своей поломкой, я пойду до магазина прогуляюсь — Тачихара, пошатываясь, встает с табурета и уже движется к выходу, но чужой оклик заставляет остановиться. — Мичизу, зайди ко мне домой, ключи, — делает паузу, долго роясь в карманах штанов и в итоге выуживая до безумия холодный и неприятный рукам предмет, — вот. У меня на полке лежит телефон, сенсорный. Забери и принеси сюда, — движется ближе к товарищу, после чего передает ключи точно в чужую ладонь. — Буду должен. — Ух ты, откуда у тебя? И чего раньше с нормальным мобильным не ходил? — Держал до лучшего времени, — не врет. Он и вправду надеялся, что телефон пригодится еще не скоро, и что так бездумно пользоваться подаренной вещью, учитывая его не самое лучшее положение, — очень самоотверженная и глупая идея. Да, ему хотелось отбросить последнюю частичку детского дома, остающуюся в его кнопочном телефоне. Да, ему хотелось пользоваться таким же мобильным, как и все его товарищи, но необъяснимый страх того, что если он хотя бы на неделю раньше возьмет вещь в руки, начнет ей пользоваться, и она сломается, утягивал его в омут с головой. Разумеется, где-то на проблеске сознания оставались здравые мысли, что Осаму, при непредвиденных обстоятельствах, может вернуться к истокам, к своему старому кнопочному телефоне, но им противилась душа. Вернуться к старому, вкусив новое — отвратительное чувство, тормошащее ужасные воспоминания. А Дазай сделал бы все возможное, лишь бы стереть из памяти этот тихий ужас и не возвращаться в те картины, пусть даже мысленно. Но, конечно, не жертвуя своим финансовым положением, от которого, к сожалению, зависела вся его жизнь, а не только моральное состояние. — И, видимо, сейчас оно наступило. — Ну это-то понятно, а откуда у тебя телефон? — Мне его отдали. — А кто хотя бы? Молчит. Разве он может ответить: «Ах, да, конечно, мне его отдал Чуя по доброте душевной». Ну бред, разве нет? Может, и нет, но от этого позиция Осаму не меняется — он яро не хочет говорить, от кого именно ему достался телефон. — Не суть. Тачихара, иди. И минералки в магазине возьми, пить охота. — Распорядился, блять, — Мичизу морщиться от резко вспыхнувшей в висках боли. — И кстати, руки помой. Весь не пойми в чем ходишь. Больше не произноситься ни слова. Осаму зачарованно разглядывает свои локти, строя рожу от негодования, а Тачихара громко хлопает дверью, оповещая о своем уходе. Теперь в квартире настает едва ли не мертвая тишина, клубящаяся под потолком противным напряжением. Соус начинает ощущаться на коже особенно неприятно, липко, грязно, и Дазай спешит его смыть вместе с нахлынувшем на голову беспокойством. Какое-то нехорошее предчувствие вновь закрадывается в грудь, заседая там, едва ли не вгрызаясь в отравленные сигаретным дымом легкие и мешая дышать. Да, конечно, он был убежден, что с Чуей все в порядке, так как тот говорил с Мичизу около часа назад, но все же навязчивое чувство, отпустившее ранее всего на пару секунд, съедало изнутри. Кажется, что-то случится. Что-то нехорошее, противное, ужасающее… Мысли начинают властвовать над ним чересчур уж смело и сильно, поэтому он умывается холодной водой прямо на кухне, не переживая за промокшие спутанные пряди. Взгляд цепляется за белую тарелку, доверху наполненную рисом. С трудом удерживаясь на ногах, Осаму хватает посуду за край, одним резким движением подтягивая к себе. Мобильный, погруженный в сухую крупу, извлекается из стекла, придерживаемый за самый край. Яркий и все еще не успевший выветрится запах пива бьет в нос, и Дазай морщится, чувствуя, как к горлу поступает гадкий ком. Приходится приложить огромные усилия, чтобы подавить реакцию организма и все же обхватить телефон всей ладонью, после чего включить, нажимая на липкую кнопку. На удивление, экран загорается почти сразу, демонстрируя ярко-синий рабочий стол, низкий заряд батареи и… Входящее сообщение? Брови сводятся к переносице. Дазай, недолго думая, нажимает на пару кнопок, открывая список сообщений и читая самое верхнее из них. Точнее, ему удается лицезреть только набор цифр, складываемый в совершенно незнакомый номер, а иероглифы — нет, ведь телефон, ранее активно подающий признаки жизни, отключается. К сожалению, дело не в окончательно закончившемся заряде. Дело в самом мобильном, с которым, видимо, придется попрощаться. Теперь навсегда. Едва ли не взвыв от досады, Осаму берет телефон в руку и усаживается за стол. Он, негнущимися пальцами, открывает крышку мобильного, после чего один смазанным движением извлекает SIM-карту из техники. Было ли в его движениях и действиях что-то расстроенное? Отнюдь нет, ведь единственное, что правда печалило, это непрочитанное, возможно чрезмерно важное сообщение… А если это писал Чуя? Хватается за голову, едва ли не падая на стол без сил. Снова беспокойство, снова предчувствие, но теперь куда более яркое и гадкое. Произойдет что-то, что, может, не перевернет его жизнь вверх дном, но знатно потреплет; или и вовсе произошло, но он просто не заметил. От этих мыслей Осаму чувствует себя по истине беспомощным. Не понимает, что бушует внутри, не понимает, почему и зачем, не понимает, почему телефон отключился так не вовремя. Что, если сообщение правда пришло от Чуи? Что, если тому нужна помощь? Здравый смысл, все же заслоняющий неразумное беспокойство, позволяет понять: это не Накахара. Это просто не может быть он, ведь вряд ли при каких-то трудностях Чуя обратился бы именно к Осаму. Он бы и вовсе вряд ли к кому-то обратился… Данный факт не помогает успокоиться. Но тогда кто ему писал? И почему Накахары нет так долго?.. Ломать голову и дальше не приходится. Звук открытия входной двери заставляет буквально подскочить с места, игнорируя головокружение, и выбежать в коридор, в надежде увидеть так ожидаемого знакомого, но кроме Тачихары на пороге он никого не замечает. — Настолько пить хочется? — Мичизу, зажимающий истлевшую до фильтра сигарету зубами, передает бутылку минеральной воды в чужие руки. То же самое делает и с сенсорным телефоном, который, к слову узнал, но решает умолчать. Если Осаму захочет, он сам расскажет, как мобильный Накахары оказался у него в квартире и в его собственности. — Держи. Я понимаю, как похмелье мучает. — Чуя тебе не звонил? — Нет, — конечно, Мичизу удивлен от такого внезапного вопроса, но ничего не говорит. — Что-то случилось? — Все в порядке, — голос кажется куда более опечаленным, чем ранее. Блеск в глазах теряется, и теперь взгляд не выдает ничего, кроме искренного опустошения и легкого волнения. — Просто спросил, — опускает голову и возвращается на кухню, оседает на табурет. Бутылка минеральной воды опускается на деревянную поверхность стола, а телефон остается в руках. Усталость начинает давить на плечи свинцовым грузом, и Осаму невольно горбится, тяжело выдыхая. Мысли одолевают резко, больно и до покалывания в кончиках пальцев неприятно. Беспокойство режет легкие, и Дазай просто забывает, как дышать. Он не спешит включить телефон, заряд в котором, вероятно, отсутствует, не спешит разобраться со всеми проблемами с техникой и даже не пытается утолить жажду, надоедающую сухостью во рту. Он просто пытается спокойно вдохнуть, взвесить все «за» и «против», а после понять, стоит ли вовсе волноваться. Может, с Чуей все в порядке? Может, сейчас он не терзает себя ужасающими мыслями и в принципе не переживает? Собственные размышления кажутся для него самого чужими. Сейчас он должен сидеть и думать о том, как же Накахара неправильно вчера поступил, и не беспокоится настолько искренно. Он ведь не простил его. Все еще мирился с обидой и не оправдывал чужой поступок… Но это не мешает ему волноваться. Волноваться хотя бы потому, что Чуя — не плохой человек, который приносит только негативные эмоции. — Я пока в очереди отстоял, чуть не помер, — Тачихара начинает говорить, а Осаму, конечно, пытается вникнуть в его слова, но все равно каждый раз отвлекается на шум в подъезде, едва различимый за звуками, раздающимися в квартире. — Там то дети плакали, то бабки вперед ломились. Я даже охуел от этой наглости, — Мичизу, до этого говорящий в коридоре, проходит на кухню и становится напротив своего молчаливого и выглядящего чересчур трагично собеседника. — Ну что случилось, Осаму? Тошнит? Голова болит? Ты скажи, разберемся. — Нет, все в порядке… — Не похоже. Тебе телефон нужно закинуть на зарядку? Не говорит ни слова и лишь отдает мобильный Тачихаре. Тот, также молча, принимает технику в руки и удаляется в другую комнату. Тишина. Наступает полная, давящая тишина, и Осаму, не выдерживая, берется за голову. Грядет что-то странное, и от непонимания происходящего хочется удариться об стену, если и вовсе не залезть в петлю. Может, к концу дня станет легче?.. Дазай не уверен. Ему наоборот кажется, что все станет только хуже. Особенно, если Чую увидеть так и не удастся. В унисон его мыслям щелкает входная дверь. Осаму, удивленный и одновременно нервный, подскакивает с табурета и, хватаясь за погонаж, высовывается из дверного проема. Сердце замирает, дыхание перехватывает, а в мыслях лишь кроется надежда: «Лишь бы не Федор». И, видимо, судьба решает сжалиться над ним, ведь на пороге появляется Накахара. Легкая улыбка трогает губы. В порядке, в нормальном виде и даже не с кислой миной на лице. Значит, Чуя в порядке… — Привет, — Накахара подает голос первым, и это заставляет непонятный импульс удивления пробежаться по телу Осаму легкой болью. — Тачихара дома? — Привет, он сейчас подойдет, — Накахара кивает на чужие слова, после чего, не разуваясь, проходит чуть дальше по коридору, но останавливается на полпути из-за чужого оклика. — Чуя, — долгая пауза. Осаму выжидает, когда собеседник повернется и обратит на него внимание, — ты в порядке? — честно, задавая вопрос, он не ожидает внятного ответа, да и вовсе ни на что не надеется. Скорее всего Накахара, как обычно, проигнорирует или отпустит очередную колкость в сторону Осаму. Это закономерность, уничтожить которую просто не получается. Или же… — В полном. Даже получше тебя буду, — когда Накахара улыбается одним лишь уголком губ, Осаму удивляется и, сам того не замечая, пытается запечатлеть момент в памяти. — Ты, конечно, не прими уж близко к сердцу, но вид у тебя дерьмовый, — Чуя всем телом поворачивается к собеседнику, после чего опускает руки в карманы. Необъяснимое желание высказать, какой же сегодня замечательный день и как же Осаму много теряет, мучаясь похмельем, появляется внезапно, но прерывается резким телефонным звонком. И почему так всегда? — Да блять, — приходится с недовольством вытащить мобильный из кармана и, удивленно глянув на имя контакта, ответить. Никакого беспокойства, никакой расторопности — только его размеренный и достаточно громкий голос. — Алло? Что ж, Чуя начал чересчур рано радоваться этому дню, ведь все, сопровождающее его ранее — и приподнятое настроение, и отсутствие головой боли, и наконец утихнувшие на пару часов навязчивые мысли, — оказывается затишьем перед бурей. — Мидори в больнице.