Размытое будущее

Голос отчима раздается в ушах протяжным, писклявым и до одури гадким звуком. Бессилие охватывает все тело, и поэтому Чуя вынужден сделать два больших шага, оказываясь на кухне, и сесть на табурет, расслабляя плечи и начиная представлять собой подобие горбатой горы — жалкой, потерявшей свое величие и утратившей последнее силы для того, чтобы бороться и просто стоять. Настроение падает едва ли не моментально, а воздух, наполненный запахом перегара и сигарет, начинает душить, и нет ничего лучше, чем просто задержать дыхание, чтобы остаться на плаву и осознавать хотя бы что-то. Но разве это сильно помогает? Нет, делает только хуже, и теперь нехватка кислорода провоцирует головокружение и застилает обзор туманной черной дымкой, но Чуя по-прежнему не спешит вдохнуть, шокированный и непонимающий: это злая шутка или все же такая же правда? Конечно, надежды падают на первый вариант, ведь еще сегодня ночью, он, дрожащий от чувств, льющихся через край, говорил с Мидори, лепетал извинения, пока ее роботизированный голос сдавленно бормотал, что все в порядке, не нужно извиняться, и куда более разумным будет простой диалог, незатейливый, свободный. И она была права — такой разговор был куда проще, лучше, легче для его души, и оказался более властвующим над чувствами, ведь после обычных рассказов о том, что лежит на сердце, что происходит вокруг и как важны некоторые вещи, паранойя отступила, улыбка осталась на лице до самого утра даже после неудобного сна на строительных плитах, а настроение наконец позволяло не ходить с недовольной всем вокруг рожей. Но все же что-то внутри подсказывало: так, как он хочет, никогда не будет. И ни разговор, вчера казавшийся беззаботным и не предвещающим беды, но сейчас являющийся просто пылью, пущенной в глаза, ни надежды на то, что отчим просто шутит, подговоренный матерью, положения не спасали. — В смысле «в больнице?» — Чуя, в прямом, — голос мужчины уставший, измученный стрессом и тягостными событиями. Слушать его почти больно, но Накахара, в силу собственных переживаний и все еще преобладающего над ним шока, не может обратить на это внимания, игнорирует и не проникается, по-прежнему не в силах вдохнуть полноценно. — Сегодня в четыре часа утра ее забрала скорая. Состояние не критическое, но лежать в кровати без боли она не может. Врачи сказали, что самочувствие ухудшилось из-за стресса. Сейчас она под капельницами, спит. Прогнозы… — долгая пауза, сопровождаемая тяжелым вдохом и вечным шмыганьем носом. — Не позитивные, Чуя. Врачи не могут пообещать, что она вернется домой. — Скажи мне больницу и номер палаты, — Накахара выпрямляется, резко подскакивает с табурета, едва ли не задевая Осаму рукой. Пробегает ли страх мурашками по коже из-за возможного касания? Нет. Это не удивляет, не раздражает, не страшит. Он даже не обращает на это внимание точно так же, как и на вопросы Дазая, звучащие будто из-под толщи воды и отголосками напоминающие фразу: «Что случилось?» — Быстрее. Скажи мне больницу и номер палаты, — теперь тон голоса грубее. Состояние едва ли не граничит с истерикой. — К ней сейчас нельзя… — Скажи мне. — Тебя не пустят. И твоя мама тоже здесь, — говорит расстроенно, но по-прежнему твердо, не выдавая сочувствия и жалости. Он прекрасно знает об отношениях пасынка и его жены, но старается туда не лезть. Мало ли, какое там топкое болото? И кто знает, может, это разрушит его отношения с одним из членов семьи? — Я не уверен, что вам стоит видеться. — Почему вам можно быть там, а мне нет? Какого хуя она вообще делает в больнице? — срывается на крик. Такая перемена в голосе настораживает не только человека по ту сторону трубки, но и людей, находящихся с ним в одной квартире. Тачихару ждать долго не приходится — через какие-то пятнадцать секунд он оказывается рядом с Осаму, всматривается в профиль Чуи и спрашивает, что вообще происходит, но когда понимает всю глобальность проблемы по выступившем в уголках глаз товарища слезам, являющимся далеко не следствием печали, а представляющим из себя начало истерики, и по роботизированному мужскому голосу, доносящемуся из трубки, то замолкает, хватает Дазая за локоть и оттаскивает куда-то в подъезд. Теперь Чуя остается в квартире один. И от этого не становится ни лучше, ни хуже. — Не кричи. Мидори нужен покой, понимаешь? Нас самих не пускают в палату. Мы остались в коридоре, чтобы со временем нам сообщили о самочувствии твоей сестры, — тяжело выдыхает и, кажется, опирается на стену всем телом, едва ощутимо ударяясь затылком о холодный бетон, о чем выдает глухой стук. — Тебе не стоит приходить к ней сегодня. — Схуяли вы решаете, что стоит, а что не сто́ит?! — голос надрывается на половине фразы. Слезы, до этого незаметные, начинают обжигать щеки, раздражая. Чтобы не упасть, приходится опереться на стену всем телом, после чего изнеможенно сползти вниз, касаясь холодной поверхности пола. Горло сдавливает отвратительным спазмом, и ему приходится закашляться, прислушиваясь к гадкой тишине по ту сторону трубки. — Я хочу ее увидеть. Хочу убедиться, что все не из-за м… — Пожалуйста, сохраняй спокойствие. Я понимаю, какой это стресс для тебя, но я повторюсь: твоя мать тоже здесь, и Мидори лучше побыть одной. Так что будь добр, зайди завтра. Чуя, пожалуйста, послушай меня. Никому не нужны лишние проблемы. Завтра утром я пришлю тебе адрес — и ты ее навестишь. — А если я не успею? — оба прекрасно понимают, о чем идет речь. Кажется, правильнее было бы спросить не «а если я не успею», а «а если Мидори станет хуже и поговорить с ней просто не удастся?» — Ее состояние не критическое, Чуя. Завтра вы еще сможете увидеться. Прости. Звонок сброшен. Усталость наваливается на плечи с особым усердием. Голова опускается на колени, подтянутые к груди, а волосы, падающие на скулы, скрывают слезы, без остановки текущие по щекам. Дрожь бьет по телу, и Чуя, выглядящий жалко, до ужаса гадко для самого себя, не пытается сопротивляться, так как все силы, ранее бурлящие в конечностях, отступают от него с одной только фразой, из раза в раз повторяющейся в голове: «Мидори в больнице». С каждым словом страх накрывает все новой и новой волной, заставляя всхлипывать громко, не скрываясь, потому что просто не за чем. Перед глазами пролетают картины, которые он, если честно, ни разу не видел, но бесконечно воспроизводил: вот Мидори лежит в постели, бледная, словно покрытая воском; вот ее окостеневший профиль, накрытый полупрозрачным саваном, скрывается за крышкой гроба; вот Чуя стоит на табурете или чувствует до безумия холодную керамику ванной, вот набрасывает на шею веревку или проходит вдоль запястий тонким и острым лезвием, норовящим выскользнуть из дрожащих пальцев; вот перед глазами не остается ничего, кроме бесконечной тьмы, а в груди что-то неприятно свербит, пытаясь выбраться наружу, но оставаясь в теле-клетке навсегда. И все это повторяется, повторяется, повторяется… Повторяется до того момента, пока под дых не бьет осознание, заставляющее резко поднять голову и устремить взгляд прямиком в балконную дверь. Мидори попала в больницу из-за стресса. Стресса, который ухудшил ее состояние, пригвождая к постели и обещая, что из этих четырех стен, белых и гадких, пропитанных аптечным запахом, она никогда не выйдет. Стресса, который вызван, кажется, вчера, верно? Как последний щенок, постоянно убегающий без оглядки, Чуя воет. Воет, прячет лицо в ладонях и плачет. Плачет, ощущая, как чувство вины, особенно сильно вгрызающееся в легкое, обволакивает тело едва ли не полностью. Это из-за него. Точно из-за него, ведь в последнее время в жизни Мидори не происходило ничего шокирующего, способного одним махом заставить слечь в постель; конечно, кроме той ситуации. Ситуации, когда Чуя трусливо прижался спиной к стене, ничего не объяснил и просто убежал, оставляя сестру наедине с мыслями и непониманием, которое, как известно, идет со стрессом рука об руку, в каждое место таская за собой. Как он мог так поступить? Как он мог вообще до этого додуматься? Хотя вряд ли тогда он правда думал. Поддался. Поддался чувствам, позволил эгоизму вступить в права главного чувства. Разве так делают любящие люди? Слезы снова брызжут из глаз. Плечи содрогаются, не пойми откуда взявшийся холод пробирается под одежду, посылая по коже табун мурашек. Тяжело дышать. Паника захлестывает, не позволяя сдвинуться с места. Где-то там, на проблеске сознания, проскакивают надежды на то, что он не виноват. Не виноват просто по той причине, что вчера очень мило беседовал с сестрой, улыбался, смеялся, слышал ее смех и просто извинялся. Извинялся, объяснялся и не получал осуждения в свою сторону. Но тогда где источник излишнего стресса Мидори? Чуя не знает. Пытается разобраться, найти то, что мог упустить за последние недели, но из раза в раз цепляется за ситуацию, произошедшую день назад. Это больно. Больно, невыносимо и тяжело. Накахара упускает тот момент, когда Мичизу оказывается рядом, достаточно близко, но все еще позволительно, без риска касания. Его слова не могут пробиться сквозь толщу воды, которая остается в ушах Чуи. Время, кажется, останавливается, и он, разбитый, потерянный и изнеможенный, не может осознать, что происходит вокруг, ведь на первом месте стоят чувства, всепоглощающие и выбивающие из колеи. Сердце бьется быстро, и только лишь оно дает понять, что он все еще живой, что он все еще не там, где вскоре окажется его сестра. Ощущения притупляются: слезы больше не жгут, холод не посылает мурашек по коже. Все как-то быстро, неожиданно, гадко. Эмоции сменяются одна за другой, мысли путаются, перескакивают друг на друга, мешаясь, и теперь думать становится невозможно. Кажется, так проходит около пяти минут. — Чуя, пожалуйста, ответь мне, — Мичизу выглядит расстроенным, уставшим. Его лицо бледное, на лбу проступает испарина, а под глазами залегают синяки, которые, кажется, еще вчера выделялись под глазами, но не так ярко, как сейчас. Накахара обессиленно поднимает на него взор, и Тачихара, так долго ожидающий этого ранее, жалеет, что вообще сел к товарищу настолько близко. Может, если бы он отдалился на каких-то пару десятков сантиметров, ему бы удалось проигнорировать сильное покраснение глаз, мокрые дорожки на щеках, которые видит всего лишь четвертый раз в жизни, и подрагивающие от волнения губы товарища? — Наконец-то, я до тебя пытаюсь достучаться уже минут семь, — говорит тихо и осторожно. На самом деле, если говорить точно, разговорить Чую он пытался минуты две, а остальные пять просто молчал, пытаясь подобрать лучшего момента для начала диалога, но, разумеется, его попытки оказались тщетны. — Что произошло? Пожалуйста, не молчи. Я могу чем-то помочь? — задавая все эти вопросы, искренне надеется не услышать одну короткую, но особенно жестокую фразу: «Мидори больше нет». Благо, его надежды оправдываются, и именно эти слова не режут по ушам, но зато другое изречение вполне себе заставляет затаить дыхание: — Она в больнице, — голос дрожащий, хриплый и, как часто принято говорить, неживой. В тоне Чуи пропадает любая искра, которая, конечно, и раньше не особо прослеживалась, но все-таки немного скрашивала речь. Помещение погружается в атмосферу бесконечной тоски и неминуемой беды. — В больнице, Мичизу… — Чуя, это ведь не первый раз, — искренне старается поддержать словами, но, если честно, получается не совсем хорошо. — Ей обязательно полегчает, — обычно после таких фраз люди осторожно поглаживают человека, которого пытаются успокоить, по плечу, но Мичизу, даже если сильно хочется, не заносит руки — чревато последствиями. — Все будет в порядке и… — Врачи сказали, — слезы собираются в уголках глаз, и взгляд, до этого устремленный прямо на Тачихару, отводится куда-то в сторону и становится откровенно пустым, обреченным, — что она может не попасть домой, — после этих слов на кухне воцаряется молчание. Мичизу, не знающий, что ответить, стыдливо опускает голову, а Накахара по-прежнему смотрит в стену, моргая то чересчур часто, то и вовсе забывая о надобности опускать веки. Тишина начинает давить, и мысли снова пробуждаются в голове, извиваясь, словно ободранный уж на раскаленной сковороде, путаясь между собой и снова вырывая из горла неловкий всхлип. Тяжело. Чуя снова опускает лицо в ладони, чувствует, как кожу обжигает. Нет, не сможет. Не переживет этот день, если не узнает, как там Мидори, или не утопит свои мысли в луже алкоголя и не задушит в облаке табачного дыма. К сожалению, второй вариант, пусть и не самый рациональный, куда лучше — он не только простой, но еще и более безопасный, чем первый, ведь если Чуя заявится в больницу — глобальных проблем не избежать: состояние Мидори может ухудшиться, ведь, как сказал отчим, «ей нужен покой», да и Накахара может пересечься с матерью и знатно потрепать нервы не только себе, но и всей своей семье. А значит, нет ничего лучше старого доброго алкоголя. — Мичизу, — привлекает чужое внимание, — я не вывезу этого дня, если не напьюсь. — Чуя, тебе нужно успокоиться, а не заливать в себя все, что видишь. — Я не могу, понимаешь? — смотрит на Мичизу почти с отчаянием в глазах. — Просто не могу. Я не хочу думать. Не хочу… — снова всхлипывает. Голос дрожит, постоянно срывается, становясь все более хриплым. Для Тачихары это звучит как скрежет по металлу. — Ладно, — он не в силах сопротивляться, когда перед глазами предстает настолько измученный товарищ. — Только не сейчас. Тебе правда нужно передохнуть и взвесить все «за» и «против». Знаю, сложно, но нужно. Чуя, мы справимся. Все будет в порядке. Он ничего не отвечает. В порядке? От одного только слова «порядок» плечи снова начинают дрожать. Слезы льются по щекам, перекатываются на пальцы, а в голове остается лишь полный кавардак. Но все же одной мысли удается полноценно сформироваться и отразиться на фоне других ярко и понятно: «Как раньше уже не будет». Тачихара, даже если покидать Чую страшно, встает с пола, осторожно, почти бесшумно шагает к выходу, открывает дверь и высовывается на лестничную клетку, где совершенно недавно беседовал с Осаму, объясняя, что лишние пятнадцать минут ему стоит постоять здесь, ведь происходит что-то не самое приятное. Только вот теперь он никого здесь не встречает: от товарища не остается даже запаха ненавязчивого парфюма. Огорчает ли это? Едва ли. Мичизу объясниться перед ним позже, обязательно извиниться. Да и, может, Осаму просто куда-то ненадолго отошел? Все возможно, но Тачихара не размышляет об этом долго. Дверь закрывается, и теперь нет никакого свежего воздуха с примесью зловония плесени. Теперь остаются лишь напряженная атмосфера и нежелание вдыхать слишком часто.

* * *

Бутылка едва ли не самого дешевого бренди вызывающе стоит на столе, приковывая взгляды присутствующих в помещении, пока на полу покоятся пустые сосуды, кажется, и виски, и саке, и даже дурно пахнущего ликера. В воздухе витает стойкий запах табака, впитывающийся в одежду и волосы, смешивающийся с зловонием алкоголя. Сознание плывет, перед глазами картина перестает быть ясной, и все трое, сидящие за столом, особо за свои действия не отвечают — качают головой, вглядываясь в чашку, на дне которой плещутся остатки спиртного, пытаются думать о том, как можно разорвать тишину, царствующую на кухне уже около пяти минут, вечно открывают рты, вдыхая, и быстро закрывают, нелепо моргая и склоняя голову вбок, выгибая бровь. В общем, атмосфера не из приятных. И, к слову, алкоголь, пусть и позволяет не чувствовать тела, но самочувствие не улучшает. Чуя мрачнее тучи. Мичизу слишком много думает, перескакивая с темы на тему. Осаму просто пялится на бутылку, машинально тянется к чашке, но быстро опускает руку, замечая, что своего предела уже давно достиг. Под потолком витает нерешенная, но временно смытая проблема, которую полноценно осознают лишь два человека — Чуя и Мичизу. Тяжело. Тяжело находится на кухне, тяжело думать, не путаясь и не обрывая мысль; тяжело дышать, так как очередная закуренная Чуей сигарета вытесняет кислород окончательно. Осаму наблюдает за его действиями, морщится, но молчит, так как знает — Накахара не послушает его просьб бросить сигарету, не ответит на вопрос, что такого случилось, раз приходится так много курить. Так что остается лишь молчать. — Мне кажется, мы начали понижать градус, — Мичизу говорит медленно, с паузами, сопровождая речь смазанными движениями. Бутылка, до этого покоящаяся на столе, оказывается в его холодной и испачканной пеплом, растертым по столу, ладони. Осаму, обессиленный, поднимает взор на товарища, непонимающе поднимает брови, но быстро опускает, расслабляя лицо. По каким-то неясным для него причинам перед глазами снова предстает искривленная чувством вины физиономия товарища, увиденная несколько часов назад. В ушах снова отдаются слова: «Извини, что выставил на лестничную клетку. Просто понимаешь…» А после этого из раза в раз повторяются фразы: «У Чуи сейчас серьезные проблемы, я поэтому это все. Просто… Я не хотел, чтобы ты все это видел». Какие проблемы? Осаму даже не может предположить. То ли потому, что алкоголь уж больно сильно действует на мозг, то ли потому, что Чуя — настоящий человек-загадка, и предполагать что-то по поводу его жизни — пропащая тема. — Чего? — собственный голос кажется Осаму чужим, но он решает не акцентировать на этом излишнего внимания. — А что-то совсем… развезло, — говорит с паузами, которые сидящие за столом просто не замечают. Осаму в силу рассеянности, Чуя — в силу мыслей, одолевающих даже под воздействием алкоголя. — И голова что-то болеть начинает. Дазай молчит. Смазано кивает, наблюдая за тем, как товарищ по новой начинает наполнять чашки алкоголем. Долго чахнуть над посудой не хочется, поэтому Осаму протягивает ладонь к холодной керамике, но вовремя одумывается. Еще хоть капля алкоголя — и он свалится с ног. Поэтому не остается ничего, кроме как наблюдать. Наблюдать за тем, как товарищи почти одновременно осушают чашки. Наблюдать за тем, как Чуя встает, пошатывается, но успевает схватиться за край стола пальцами, после чего произносит с паузами в речи: — Пойду… проветрюсь. Голова болит. Мичизу ничего не говорит, наливает алкоголь в чашки по новой, а Осаму, пусть и ощущающий слабость во всем теле, встает, кладя ладонь на стену, после чего медленно и не так уверенно, как хотелось бы, следует за Накахарой. Холод оглаживает горящее лицо, ноги по непонятным причинам начинают дрожать то ли от волнения, то ли от резкой смены температуры. Взгляд устремляется точно на Чую, выглядящего измученно. Хочется сказать хоть что-то, отметить, что сегодня как-то зябко и, скорее всего, будет дождь, но Осаму молчит. Он лишь подходит ближе, становится рядом, но при этом сохраняет дистанцию, укладывает ладони на поверхность балюстрады, находя в ней опору. С чего начать диалог? Он не знает и, мягко говоря, начинает жалеть о том, что вообще выперся на балкон, движимый непонятным для него самого чувством. Неловкое молчание надоедает, поэтому Осаму, не придумывая ничего лучше, закуривает, выпускает дурно пахнущее облако дыма в небо, пытаясь таким образом занять себя делом. Не помогает. Запах табака до того опротивел, что Дазаю даже не удается выкурить сигаретку наполовину, и вскоре та летит вниз с балкона. Чем еще можно себя занять? Да кто его знает. Неловкость, мешающаяся с алкоголем в крови, подталкивает его обратно на кухню, но слова, тихо вылетающие из чужого рта, пригвождают к месту: — Осаму, — выдыхает, тянется к пачке сигарет, но вовремя одергивает ладонь, прижимает ее тыльной стороной к своей груди, — ты никогда не хотел умереть от рака? — слова звучат странно и неожиданно. Чуя, понимая, насколько ужасен его вопрос, опускает голову и принимается остервенело кусать губы. Хотелось говорить. Говорить, не останавливаясь, и неважно, кто стоит рядом, как отреагирует и что ответит. Он устал. Окончательно устал и не знает, куда себя деть. Страх, сжимающий грудь и не дающий спокойно дышать, затуманивает рассудок даже сильнее, чем алкоголь. Невысказанные ранее переживания застают врасплох, а новость, услышанная утром, заставляет язык развязаться. Спиртное также делает свое дело: благодаря ему Чуя окончательно теряет контроль над своими действиями. — Нет, — Осаму, поворачивая голову, устремляет на Чую полный непонимания взгляд. Теперь ранее воцарившееся молчание не кажется таким неловким, ведь этот вопрос превосходит его едва ли не во всем. Что еще ему сказать? Что эти слова Накахары — последнее, что он ожидал услышать? Нет, ни в коем случае. Произносить очевидные вещи вслух Осаму не решается. Мало ли как Чуя отреагирует? Может, замолчит, а после снова уйдет? Этого допустить нельзя. Да и, кажется, Накахара откровенничает? Скорее всего, ведь такие вопросы не задают просто так, не объясняясь через время. — Зачем мне вообще желать о чем-то подобном? — Не знаю, — Накахара резко, но по-прежнему смазано и как-то неловко поднимает голову, всматриваясь в панельную многоэтажку напротив. Ненароком вспоминается их с Осаму диалог об окнах, тех же самых, в которые он вглядывался прямо сейчас, борясь с расплывающимся зрением. Странно это все. И его желание выговориться, и тот разговор, и его состояние, граничащее с полной апатией и началом истерии. Как же он все это ненавидит. — Я хотел, — тяжело и шумно выдыхает, прикрывая глаза. Где-то на проблеске сознания что-то гадкое кричит: «Ты обязательно об этом пожалеешь. Заткнись и продолжай копить, копить, копить…» Чуя не слушает. Продолжает говорить и не слушает, потому что даже шепот, самую малость походящий на что-то в роде «копить», причиняет боль. — Умереть от рака как будто не так страшно, — через плотную ткань оглаживает шрамы на запястье, — и больно. Да и ты не знаешь, когда это произойдет, поэтому не успеваешь вдоволь перенервничать. Просто сидишь, живешь себе не такую уж счастливую жизнь, но все же перед смертью особого страха не испытываешь, — мурашки бегут по спине, заставляя сгорбиться. Что-то внутри подсказывает, что жить ему осталось совсем немного — ровно столько же, сколько и его сестре. И из-за этого становится страшно. Страшно, когда он трогает шрамы и замечает слова, складывающиеся в голове в простую фразу: «А если я не смогу взять лезвие или элементарно связать петлю?» Забавно. Он боялся возникновения этих мыслей, и поэтому так остерегался каждого человека, находившегося рядом. Ну что, сильно помогло? Разумеется, не совсем, но рисковать он не станет — до сих пор привязываться к кому-то небезопасно… Если так, то почему он изливает душу несчастному Осаму, так удачно попавшемуся под руку? Все просто — вряд ли пьяный диалог привяжет их друг другу. Даже думать о таком странно, верно? — Смерть от рака она же… Внезапная, ее сложно предугадать. Ты не трясешься перед ней, как последняя блядь. А другое… — под другим он подразумевает самоубийство, но Осаму этого не понимает в силу наотрез отказывающего соображать в полной мере мозга. — Это страшнее. Перед внезапностью же испугаться просто не успеваешь. Давать какие-либо комментарии до безумия сложно. Осаму, удивленный столь откровенной, но одновременно завуалированной речью, поднимает брови вверх, нелепо моргая. Различные мысли оставляют следы от маленьких ножек в его голове, но все они разом исчезают, когда Чуя произносит фразу, выбивающую воздух из легких: — Я боюсь, что умру не внезапно, — правильнее было бы сказать: «Я боюсь умирать», — но разве так можно? После всех его слов, после обещаний? У него нет выбора. Ему придется. Придется, кажется, очень скоро, и оттого становится только более страшно. Разве Чуя правда хочет умереть от рака? Скорее нет, чем да. Кто в здравом уме сможет возжелать о чем-то подобном? Вот именно, что никто, и Накахара не является исключением. Ему вовсе не хочется умирать, и с этим осознанием он сталкивается лишь тогда, когда проблема, пусть и не вплотную, но приближается к нему со спины и нежно, почти с издевкой, проводит острыми когтями по шрамам, бередя старую рану. Какая же глупость — эти несчастные белые полосы… Тогда Накахара поступил глупо, как-то инфантильно и безумно. Взял нож, провел по коже, но не чтобы заглушить холодом лезвия бурлящие в груди эмоции, а чтобы проверить: каково это, умирать? Настолько ли больно или вовсе не ощутимо? Конечно, ответ был очевиден, но он хотел знать. Хотел подготовиться, сжиться с мыслью о том, что придется, ведь жизнь без Мидори будет еще хуже, чем временная боль перед полным забытьем. Но сейчас он понимает — все это пустое. И это осознание ударяет куда-то в висок, заставляет стереть все рамки дозволенного и просто говорить, так как, кажется, чаша вместимости дает трещину, и все, что покоилось в ней ранее, вырывается наружу, словно вода, так долго сдерживая дамбой. Но если Чуя не хочет умирать, тогда почему он говорит такой бред? Все просто до мелочей: он пытается убедить себя в том, что желает именно такой смерти, ведь она куда проще, чем та, которой придется добиваться самостоятельно, даже если не хочется. Пытается убедить себя в том, что внезапность — куда менее страшная штука, чем умышленный поиск гибели. Пытается убедить себя в том, что у него получится сдержать обещание, даже если это сложно. Даже если придется пойти на несусветные жертвы. — Я… — голос становится хриплым, и Осаму приходится откашляться, после чего продолжить речь. — Я не думаю, что умирать от рака не страшно. Наоборот, только ужаснее. К больному смерть не приходит внезапно — он ждет ее каждый день и, кажется, перестает жить уже тогда, когда объявляют диагноз, — выдыхает и устремляет взгляд точно туда, куда и Чуя. Если говорить честно, то диалог не приносит удовольствия, особенно после фразы «Я боюсь, что умру не внезапно». Так могут сказать лишь окончательно отчаявшиеся люди. Значит, Накахара к таким относится? — Смерти нельзя боятся. Она как животное, страх чувствует, и только ближе подбирается. Не позволяй ей властвовать над тобой при жизни, ведь это — не ее время, — заканчивает говорить, после чего поворачивается к Накахаре, всматривается в его профиль, по каким-то причинам выглядящий чересчур болезненно. — Чуя, не бойся умирать, пока еще можешь жить. Не думай о смерти, когда стоит размышлять о будущем. А было ли у него это будущее? Пусть не самое счастливое, но настоящее, загребающее в объятия и обещающее, что черная полоса обязательно пройдет, начнется белая, а с проблемами, которые даже не наступили, но уже давали о себе знать, получится справиться? Конечно, было, но совершенно не подходило под описание. На его будущем давно поставлен крест, выведенный болезненной рукой смерти. И думать о нем, не затрагивая подстерегающую костлявую подружку, невозможно, ведь Чуя неразрывно связан с ней четкими, позолоченными, но на первый взгляд сплетенными из чистого золота, нитями. С этим ничего нельзя поделать: резкие грани не сделаешь мягкими, четкие линии не сделаешь размытыми. Его будущее не размыто. Его будущее предопределенно до мелочей, пусть и им самим же. От него не сбежать, не скрыться, и Чуя даже не особо старается, пусть и имеет привычку вечно давать деру, когда в поле зрения попадает очередная проблема. Это бесполезно. Не стоит даже пытаться. — Я могу чем-то помочь? Ты можешь высказаться мне, Чуя. В этом нет ничего страшного, — Осаму снова подает голос, вырывая Накахару из размышлений. В любую другую минуту Чуя, вероятно, послал бы товарища далеко и надолго, но сейчас на это просто нет сил, да и желания — тоже. Поэтому он молча отпускает перила, позволяет себе усесться на холодную поверхность балкона, после чего утыкается лицом в ладони. — Я сомневаюсь, что мне хоть кто-то может помочь, — очередное откровение, не указывающее на точную проблему, но вполне отражающее ее наличие. Безусловно, утром он обязательно пожалеет о своих словах, но на это становится все равно. Вечно жить завтрашним днем, а то и вовсе постоянно заглядывать на месяцы вперед, планируя невесть что, больше не хочется. По крайней мере сейчас, когда алкоголь властвует над телом, а страх смерти, которая, кажется, уже дышит ему в затылок, одолевает разум. — Я ничего не хочу. Ни жить не хочу, умирать — тем более, ни от рака, ни от чего-то еще похлеще. Я просто… Просто мечтаю о том, что все наладится, что все станет спокойно, и мне не придется изо дня в день вынашивать в себе мысли о блядской смерти, — теперь его окончательно несет: язык больше не повинуется здравому рассудку, Чуя говорит все, что так долго сидело внутри, заточенное и уже давно обросшее мхом. Без помощи алкоголя, разумеется, тоже не обходится. Как там говорят? «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке»? Кажется, именно так. И не согласиться с этим, особенно в данную минуту, невозможно. — Чуя, — Осаму осторожно, с прежней пьяной неловкостью в движениях садится на корточки, все еще держась за перила промерзшей рукой, — кто-то из твоих близких умирает? — интересно, именно из-за этой проблемы его выперли на лестничную клетку? Размышлять долго не получается. Осаму открывает рот для того, чтобы задать вопрос: «Или с тобой что-то не в порядке?» — но Чуя оказывается быстрее: — Нет… Я не знаю, — последнюю фразу говорит после долгой паузы, которая длится две секунды, но для него ощущается как пара часов. Хоронить Мидори заранее — гадкое и причиняющее боль дело, которым он не позволяет заниматься себе вслух. Мысленно — да. Словесно — ни в коем случае, особенно перед Осаму. Хотя есть ли сейчас какие-то грани? Кажется, он наговорил уже достаточно и, на удивление, отвращения от этого не чувствовал. Диалог походит на те, которые не так часто получается завести с Тачихарой, но и одновременно с этим кардинально отличается. Если Мичизу не проявляет эмоций ярко, и поэтому Чуя высказывается ему, не стесняясь, то Осаму — наоборот. По его поведению видно — волнуется, хочет искренне помочь, и Чуе, на удивление, это не доставляет никакого дискомфорта. По крайней мере сейчас. Может, это просто тоска по ощущению того, что за тебя могут беспокоиться? — Я не хочу об этом говорить. — Уверен? — Осаму задает лишние вопросы, но Чую это не раздражает, как могло быть ранее. Кажется, он окончательно истощен, и теперь на злость не способен. — Да. Снова молчание, но теперь царившее в иной атмосфере: одновременно тревожной и вместе с тем отрезвляющей. В голове из раза в раз крутятся чужие слова: «Смерти нельзя боятся. Она как животное, страх чувствует, и только ближе подбирается». Эти фразы точно заставили что-то в его душе сломаться. Диалог, кажется, непривычный и не имеющий право на существование еще несколько часов назад, позволяет огромной глыбе, восседающей на его груди, сойти хотя бы наполовину. «Смерти нельзя бояться», «нужно думать о будущем». Странно это все. Парадокс какой-то… Больше думать не хочется. Да и говорить, если честно, тоже. Поэтому Чуя, изнеможенный, прикрывает глаза и укладывает голову на собственные колени, не стесняясь чужого взгляда, устремленного на него. Как бы не хотелось, но Осаму не может думать только про Чую, не может анализировать его действия и строить какие-либо догадки, ведь этому мешает не только алкоголь, но еще и появившееся чувство стыда. Он противоречит сам себе: говорит, что не нужно бояться смерти, нужно думать о будущем и все такое, но при этом не может довериться человеку просто по той причине, что боится его потерять. Сам боится смерти и верит в то, что сможет найти того, кто не «исчезнет» внезапно, не «бросит». Сможет найти того самого «кто-то»… Сейчас собственное убеждение, пролетающее в голове еще несколько недель назад, кажется детским и глупым лепетом. А стоит ли оно того? Стоит ли отсутствие боли потери того, чтобы платить за него такую неподъемную цену — пока человек рядом, не открываться ему чересчур сильно; не привязываться, ведь это может обернуться неприятными последствиями; и, в конце концов, так и не прожить счастливую жизнь с настоящими друзьями, с которыми не приходится ограничивать себя в словах и действиях; не найти любимого человека — того самого «кто-то», сейчас кажущегося не таким уж невероятным существом, об «уходе» которого не думаешь каждый божий день? Отнюдь нет. И эта мысль закрадывается в голове Осаму только сейчас, клубится в мыслях, оседает там же, но не сбрасывает с пьедестала начальное убеждение, а лишь слегка двигает в сторону. Под алкоголем лучше не принимать отверженных решений, не менять мнение, выстраиваемое так долго, даже если осознаешь его бредовость. Осознаешь, что чем дольше боишься ухода человека, и поэтому не позволяешь ему стать частью себя, своих воспоминаний, тем больше урезаешь шансы не сдохнуть в одиночку. Мерзнут на балконе еще около пятнадцати минут, после чего возвращаются в квартиру. По-прежнему молча, не обращая внимания на уснувшего за столом Тачихару, проходят в спальню, располагаются, где попало — кто на полу, кто на кровати, — и засыпают, не оставляя чересчур много времени на самокопания. Сегодня алкоголь побеждает, а завтра? Что сможет одержать победу утром? Может, снова сигареты? Может, долгий сон? Вряд ли. Никакой победы не будет. Завтра ждет проигрыш. Проигрыш чувствам, которые даже сегодня рвутся наружу, игнорируя алкоголь, занявший почетное место.

* * *

Проснуться от тревожного сна, вечно прерывающегося прошлой ночью, заставляет трель телефонного звонка, раздающаяся прямо под ухом. Чуя, недовольно переворачиваясь набок, мычит, планируя игнорировать до боли в ушах раздражающий звук, но, осознавая, кто может звонить, резко распахивает глаза и рывком усаживается в постели, сразу морщась от головной боли. Пусть во рту сухо, и, кажется, говорить внятно он не сможет, Накахара все равно отвечает на звонок, в предвкушении поднося телефон к уху. Грубый голос отчима почти сразу раздается по ту сторону: — Здравствуй, я обещал тебе написать, но решил позвонить. Зайди сегодня к Мидори. Она в… — название больницы кажется ему до безумия знакомым. Кажется, он слышал его не раз, ведь оно никогда не менялось — сестра всегда лежала в одном и том же заведении. Как Чуя не догадался об этом вчера? — В сто тридцать седьмой палате на втором этаже. Тебя пустят без лишних вопросов. Я уже оповестил врачей о том, что ты придешь. — Спасибо… — голос хриплый, но Чуя даже не пытается откашляться. — Спасибо большое… — Не за что, Чуя. Всегда обращайся. Помогу, чем смогу. После фразы, сказанной, кажется, с улыбкой в голосе, звонок обрывается, и Накахара, не пытаясь прийти в себя, рывком встает с постели, игнорируя головокружение. Выпитый вчера алкоголь напоминает о веселом вечере, но Чуя, даже если и нужно, не пытается вспомнить подробностей. Он лишь наспех натягивает мятые брюки, набрасывает на плечи кофту на замке — неважно, свою или нет, — и удаляется из комнаты. Коридор встречает стойким запахом перегара и кофе. От смеси ароматов тошнит, и ком по-настоящему начинает ползти вверх по горлу, но Накахара его сглатывает. Натягивать кеды тяжело, особенно когда шатает из стороны в сторону. Дабы не упасть, приходится пройти на кухню, в надежде присесть на табурет. Там его встречают сразу две любопытные пары глаз — Мичизу и Осаму. Что ж, их вид оставляет желать лучшего. — Доброе утро, — Тачихара отпивает из чашки, устремляя взгляд на взъерошенного товарища. — Куда ты так спешишь? — В больницу, — решает не скрывать, так как в этом нет нужды. — Понял. Адрес скажи, чтобы в случае чего… — Да как обычно, — говорит раздраженно. Тон меняется не столько от надоедающих вопросов, сколько от боли в голове и вынужденной спешки. — Та же больница, та же палата, что и в прошлый раз. Если бы знал, еще вчера бы пошел, — завязывать шнурки и одновременно зажимать телефон в руке безумно неудобно, поэтому Чуя грубо бросает мобильный на стол и принимается возиться с когда-то белыми веревками, вдетыми в люверсы. — Хорошо. Звони, если что-то понадобится. Чуя, наконец завязывающий шнурки бантиком, кивает, разворачивается и уходит без лишних слов, не замечая, как Дазай, усталый и держащий замороженное мясо, вроде свинину, у виска, сверлит его взглядом. Честно, половину из произошедшего вчера Осаму не помнил, но диалог на балконе, пусть наполовину, отпечатался в памяти и до сих пор вызывал смешанные чувства — особенно сейчас, когда еще минуту назад Чуя, взволнованный, маячил перед глазами, а после убежал из квартиры, как испуганная мышь, пытающаяся оторваться от погони. Странно. Очень странно и непонятно. Мысли, контрастирующие с похмельем, заставляют голову болеть. Но это оказывается не единственным сюрпризом и не единственным провокатором неприятных ощущений — где-то по левую сторону от него раздается громкий телефонный звонок. — Ах ты блядь, — Мичизу берет мобильный в ладонь, смотрит на номер, отражающийся на экране. — Позвонит он, сукин сын. — Что случилось? — Осаму, ты думаешь, я свой телефон в руках держу? — вопрошающе поднимает бровь, смотря на собеседника, которому нужно несколько долгих секунд, чтобы понять масштаб проблемы. Ну конечно, это не мобильный Мичизу. Это мобильный Накахары, который оставил его на столе, пока завязывал шнурки, а после забыл о нем совсем. — Оу, — единственное, что может выдавить из себя, ведь похмелье значительно мешает и внятно думать, и внятно говорить. И что же теперь будут делать? Решение не приходит долгие два часа. Все это время мобильный разрывается звонками от одного и того же номера. Трель начинает раздражать уже спустя тридцать минут, но никто из них не спешит ответить на вызов или хотя бы выключить звук на чужом телефоне. Глупо? Безусловно. Но это еще не самое глупое, что можно предпринять — хотя, скорее, вообще ничего не делать. Более глупая идея приходит сейчас, когда Осаму, в очередной раз сбегающий в туалет из-за рвотных позывов и возвращающийся через минут десять, проговаривает: — Мичизу, мне кажется, что-то случилось. Люди не звонят по тридцать раз, когда все в порядке. — Да кому-то просто заняться нечем, забей. — Не могу. Нужно отдать Чуе телефон. — Я к нему не поеду, — Тачихара морщится, а после закидывает в рот очередные обезболивающие, не особо облегчающие состояния. — Я могу, — его фраза не остается без реакции: Мичизу устремляет на него полный непонимания взгляд — обычно так смотрят на людей, сморозивших самую глупую вещь в мире. — Только мне адрес нужен. — Ты в таком состоянии реально куда-то поедешь? — риторический вопрос. — Ну, если хочешь в автобусе сблевать — пожалуйста. Запоминай адрес… Повторять не приходится. Осаму, хватая телефон Чуи и заодно свой, теперь сенсорный и даже с SIM-картой, вставленной утром, проходит в комнату, недолго приводит себя в порядок и выходит из дома. Спускаясь по лестнице, ощущает, словно забыл что-то важное. Мысли сбивают с толку, и Осаму даже останавливается, прохлопывает себя по карманам, но замечает — все нужные вещи на месте. Тогда что же? Может, раз забыл, не так это и важно? Безусловно. Да и долго вспоминать не приходится: трель телефонного звонка, раздающаяся точно раз в десять минут, а то и чаще, отвлекает и не позволяет задуматься о чем-то одном. Когда усаживается на скамью остановки, тяжело выдыхает, отмечая, что сегодня особенно жарко. Палящее солнце не щадит никого, и даже одежда из легкой ткани и головной убор спасают едва-едва. Но есть и хорошая новость: по пути до остановки трель замолкает на долгие двадцать минут, а до сознания наконец доходит то, что так и не добралось на лестничной клетке. Осаму забыл прочитать сообщение. Сообщение, из-за которого готов был впасть в панику несколько часов назад. ак оказывается, оно того не стоит. SMS от незнакомого номера не производит должного впечатления: «Ну как поживаешь?» И как вообще кто-то до сих пор умудряется отправить сообщение не тому человеку? Дазай этого не понимает, да и не хочет, на самом деле. Поэтому, не задерживая взгляда на плывущих из-за похмелья иероглифах, отправляет телефон обратно в карман, встает с лавки, не просидев там и трех минут, и подходит ближе к пребывшему транспорту. Что ж, держим путь до больницы, верно?