Самое главное, что ты меня понимаешь.

К вечеру работа утомляет, а осознание того, что работать надо будет ещё неделю, потом ещё и так далее, вплоть до пенсии - вообще доводит до какого-то внутреннего кризиса и апофеоза тоски. Все наваливается и вместе с тем сразу валится из рук, и хочется сесть, как тот котёнок из мультика, и кубики пулять в разные стороны со словами "ну и пожалуйста, ну и не нужно". Только вот, потом придётся эти кубики несчастные собрать и снова складывать, склеивать - жизнь-то идёт, не останавливается, и на вот такие шалости и слабости времени, если и есть, то так - вздохнуть-выдохнуть грустненько, и дальше продолжать. Ксюша ненавидит в себе такое - она не привыкла так жить, так думать о своей любимой, пусть она и имеет свойство нещадно выматывать, работе, она не любит эти моменты, когда бессилие кроется во всем - в том, как она пьёт кофе, устало держа кружку, в том, как смотрит - пусто и почти безжизненно, - своими стеклянными глазами. Ксюша терпеть это не может. И ещё больше все начинает выводить из себя, когда это замечает Маша. Потому что Архипова тоже устала - она вообще только приехала с работы, её вообще Ксюша сегодня даже не встретила. Да и проблем у Марии и своих хватает - ну, куда ей возиться с такой Ксюшей-то? Сейчас, она немного посидит в уголке, повздыхает своей несчастной доле и успокоится, сейчас она себя залатает, вот-вот, и снова в строй - ничего с ней не станется.  Маша замечает что-то неладное сразу - нет привычных Ксюшиных шуток, нет улыбок, объятий - одна тень от натянутой улыбки, лёгкий поцелуй при встрече и "прости, я спалила гречку, но в целом можешь наскребсти себе на ужин". Архипова не думает, что её проблемы - важнее. Она вообще не пытается считаться, у кого тараканы сейчас больше - она просто видит, что женщина ее пребывает в какой-то неясной - пока что, Маша как раз надеется понять, что случилось, - меланхолии, и планирует с этим что-то делать - вдвоём-то проще. Все кажется Ксюше каким-то пустым. Серым, безвыходным. И безжизненным. Все эти дни, которые бегут неумолимо быстро и приближают тем самым к неизбежному, все эти работы, Женя этот чёртов, вечно улыбающийся, горя не знающий - дурак же -, коллеги, такие же вельчаки, падают на плечи, и Нечаева сутулится, хочет спрятаться у себя в руках, от всего мира - так, чтобы не нашли. Маша находит. Она легко касается плеча - нашла её, сидящую на полу в зале, в самом уголке.  - Ксенечка? - Архипова начинает осторожно, мягко совсем - так, будто заранее хочет начать успокаивать, - Счастье моё, а в честь чего у нас такая депрессия?  Ксюша фыркает. От такого голоса, от этой нежно-баюкающей интонации плакать хочется ещё больше. Но она берет себя в руки, стискивает челюсти - нельзя. Почему нельзя и с чего она так вообще решила, Ксюша себе бы не ответила - просто нельзя. Минимально, оттого, что она справится, она сама придёт в себя - знает, что должна, что вот-вот вся эта тоска сойдёт. Бывает. Случается.  Маша, вроде как, понимает, что ничего непоправимого не произошло - иначе бы Нечаева была в полном раздрае. Сейчас просто накатило. А еще, она точно знает, что в такие моменты нужно быть рядом. Архипова хочет быть рядом. Потому что Ксюша - человек, не функция, ей тоже хочется, даже если она не всегда об этом говорит, ощущать тыл, надёжный и непоколебимый, ощущать, что все в порядке. Да, она об этом осведомлена; да, она это помнит, но ей стоит это услышать, ей стоит дать знать, что такое состояние - норма, и как бы оно не мотало, как бы не приходилось с ним тяжело - они справятся.  - Кошечка? - Маша тянет её на себя, и Ксюша повинуется, уже не держится - утыкается ей в грудь носом, всхлипывает. Это звучит слишком. Слишком заботливо для неё, слишком по-настоящему, по-родному. Нечаева хватается за Машин пиджак, который она еще даже не успела снять, снова всхлипывает - ещё громче, надрывнее. Причиной тому то ли то, что Маша такая внимательная, то ли общее состояние, то ли все и вместе взятое. Ксюша не знает. Она просто плачет - начинает тихо, только плечи вздрагивают, но постепенно чуть громче, и Архипова держит её в руках, покачивается с ней, - Ксень, все хорошо. С тобой все будет хорошо. - Говорит она тихо, - Я рядом. Ты же не думаешь меня прогонять, правда, счастье мое?  Маше прекрасно известно, что прогонять её уже не будут. Сил не хватит. Но вместе с тем, с учётом, что Нечаева изначально пыталась спрятаться, она понимает, что Ксюша бы не хотела, чтобы она её видела такой. Такой - уставшей до невозможного, загнанной своими мыслями, настроением, погодой, Женей - всем, впрочем. Такой - не опорой для неё, Маши, а обузой, тяжестью. И Архипова с ней в том не согласна была бы от и до - Ксюша никакая не обуза, Ксюша тоже может уставать, ей тоже бывает грустно, у неё тоже иногда нет сил ни на что, и каждое, даже самое мелкое, действие может даваться с трудом. Это норма. - Я не буду тебя прогонять, - Это говорится вслух, спустя время, когда слезы утихают, когда от них закладывает нос и тяжелеет голова, - Но я... не знаю. Ты ведь не должна была. Ну, все это - не должна.  - Но я захотела, Ксень. Тебе ведь тоже нужна поддержка и забота, тоже надо быть понятой, услышанной. Даже если ты ничего при этом не говоришь.  - Это нужно тебе. - Ксюша противится. Вяло уже, даже капризно, но все же противится. Она знает, что не права, знает, что Маша хочет тоже о ней позаботиться, так же, как и Ксюша о ней, и забираться у нее это - нечестно. - Мне... ну, все это от тебя просто сложно сейчас принимать. Этого много, я того не стою.  Архипова смеётся. Нет, не насмехается, она без зла, без подкола - тихо смеётся этой драме, вышедшей из-под контроля и тому, насколько Ксюша себе всего надумала, как сильно закопала себя вот в такое, хандрическо-унывное. На деле, все это, конечно, несмешно, но такие громкие слова, при условии, что все давно было оговорено, что Нечаева знала, что, если вдруг что, она может быть слабее, может попросить - хотя бы как, хотя бы одним взглядом, - о помощи, не могут не улыбнуть.  - Ксенечка, но тебе тоже. Тебе тоже это нужно. Разве не так? - Маша говорит все еще нежно, стараясь своим спокойствием и Ксюшу "заразить".  - Так, - Нечаева соглашается, выдыхает одно-единственное слово, жмется крепче к Маше и тяжело втягивает забитым носом воздух. Да, все действительно так, и ей то прекрасно известно. Просто причина донельзя обыкновенная - она устала, она надумала и явно с этим - мыслями, в плане, - перегнула палку, - Что-то я загналась, Маш. Прости.  Лёгкая усмешка, Архипова качает головой, целует Ксюшу в макушку и втягивает аромат кофе с её волос - надо же, наварилась его столько, что даже к волосам его запах прилип.  - Бывает, не извиняйся. - Маша проводит меж лопаток вверх-вниз, медленно успокаивает, возвращает к норме. Она обязательно узнает, в чем было дело, что стало последней каплей к терпению Ксюши. Нечаева точно-точно ей обо всем расскажет - сначала серьёзно, а потом будет, скорее, жаловаться, и ей на такое Маша будет головой кивать, соглашаться, мол, да-да, все - идиоты, именно так все и есть, и ты одна у меня умная, самая лучшая, самая замечательная. Но сейчас не до того - сейчас Ксюше все еще тоскливо, все ещё хрупко - она только успокоилась более-менее, только-только уняла свои мысли. И потому Маша продумывает план на этот вечер, говорит ей вновь тихо, все еще уткнувшись в волосы, - Я буду осторожно тебя любить. Я хочу быть рядом, когда тебе тяжело. Хочу, чтобы ты знала, что я с тобой и ты не одна в этом. Ты позволишь? Ксюша плавится, ещё больше успокаивается - не то чтобы вовсе, потому что ей все ещё тоскливо, ей все все кажется все каким-то серым, но ей уже лучше. Все серо, да, но зато Маша рядом, и она понимает её, она не оставит ее на растерзание всем её мыслям и грусти.  - Позволю.  У Архиповой имеется несколько мыслей: сначала бы ужин приготовить - что-нибудь мясное к спаленной Ксюшей гречке; потом, после ужина, на колени её уложить, фильм включить и по волосам гладит, расчесывая их пальцами, пропуская тонкие прядки между них неторопливо и осторожно - в общем, дать Ксюше отдохнуть, дать ей понять, что сегодня с неё сняты все обязанности, и снять усталость. У Нечаевой тоже, помимо рассуждений и бессмысленности собственного бытия, появляются мысли - уже светлее прежних: она сейчас была бы не против рассказать, что стряслось, она уже готова. Маше ведь можно, она ведь рядом и она не осудит за такое - глупое и утрированное. Да, Нечаева уже понимает предельно, что все то, до чего она дошла - гиперболизировано, и оттого ей тоже легче становится.  - Маша? - Тонко зовёт она Архипову. Та оставляет ещё один поцелуй, чуть отстраняется:  - Что такое, Ксень? А правда, что такое? Нечаева хмурит брови, прикусывает внутреннюю сторону губы. Она не знает. Она хочет рассказать ей все, что тревожит, но явно позже, и явно она сейчас её звала не за этим. А для чего? Но Архипова, внимательно вглядывающаяся в это сосредоточенное выражение лица перед ней, все понимает, улыбается Ксюше мягко, целует в нос: - И нет, и да, Ксенечка. Нет - это не стыдно, что ты сейчас... Такая. Ты имеешь право на слабость, можешь просить о поддержке, и мне несложно быть рядом с тобой в такие моменты. Мне наоборот хочется быть рядом. Важно быть с тобой - и неважно, какой именно, сильной или слабой. Главное - с тобой. - Ксюша опускает глаза в пол, потом снова поднимает - робко-робко, будто спрашивает в желании удостовериться, мол, правда? Маша кивает, - Правда. Ты - это про важность для меня, про приоритет. И ты можешь быть любой - уставшей и полной сил, и при любом раскладе я буду тебя любить. И да - я знаю, что ты не такая, как всегда, но это не плохо. Это просто есть. Я знаю, что тебе тяжело, что ты устала, и оно тоже имеет место быть. Да - я понимаю, что ты сильная, но, кошка... Сила ведь в том числе и в том, чтобы признать, что ты имеешь слабости? Ты так не думаешь? И ты можешь их иметь, ты живой человек, которому свойственно иногда грустить, иногда чувствовать себя плохо - это бывает. Тебе сейчас сложно с этим, но я помогу, ладно? Под конец монолога Нечаева ощущает себя странно - плохорошо. Всё сказанное она знала, да. И ей стыдно, что Маше пришлось об этом говорить, сказать вслух. Но она благодарна за это - за то, что она это сказала; за то, что ей все так чётко преподнесли. За то, что Маша рядом.  И она позволяет. Себе - быть слабее, чем обычно, сутулить плечи и опускать глаза, вздыхать тяжело, ложиться на чье-то плечо обесиленно, и совсем не жалко, совсем не позорно то ей кажется; а Маше же - видеть её такую и заботиться о ней, держать её в своих руках, называть так ласково и нежно "кошечкой" и, может быть, даже "малышкой". Потому что Ксюша, хоть и противилась этому знанию, помнит, что Архипова - правда рядом. Не номинально, не только тогда, когда Ксюше хорошо, и она радуется жизни и веселится, и в целом ощущает себя в норме, но и тогда, когда у Нечаевой нет сил ни на что - ни на себя, ни на Машу, ни на остальной мир тем более.  И Архипова не прочь в такие моменты найти силы за них обеих, потому что и любви в ней - много. А она, любовь, лечит.