Самое главное, что ты меня понимаешь.

Архипова старается быть нежной и аккуратной, и ещё дольше, чем обычно зацеловывает, медленно выводя языком по шее узоры; опускается вниз, к груди, лаская неторопливо, и чаще всего к этому моменту Нечаева уже слегка вздрагивала от приятных, приносящих удовольствие, от которого вело голову, прикосновений. Но не в этот раз. Как получалось у Маши отключить мозг и отдаваться Ксюше так же, как и всегда, Ксюше было сейчас непонятно, расслабиться не получалось, и она принималась думать, вспоминать, анализировать. Во-первых, вероятно, не так падают тени. Во-вторых, она, скорее всего, несуразно выглядит в кадре. Мыслям конца нет - они мелькают и мелькают, будто выписывает их какой-то конвейер, - и Ксюша продолжает их всех рассматривать за неимением сил хоть как этого избежать. Да, у неё не выходит расслабиться и отпустить себя со знанием того, что все происходит на камеру. Нет, у Архиповой определённо выходило лучше держаться в кадре. Да, Маша правда получала удовольствие в процессе, и иногда мельком посматривала на камеру, и оттого, Нечаева прекрасно это видела, происходящее заводило её сильнее, разжигало внутренне ещё больше - до откровенных взглядов, до дрожи и тихих стонов. И, наконец, нет - ей такое правда не подходит. Оно разжигает нечто внутри, когда Ксюша думает о Маше в кадре - она не актриса, она неидеальна, она не умеет подстраиваться под свет, но она живая в кадре, она удивительно органично в нем смотрится - действительно так, будто никакой камеры нет. И оттого, все-таки, идеальна. Но Ксюше было действительно неудобно. Ей казалось, что на камере все выглядит иначе, и эти её запястья, перевязанные лентами, и лицо, красное от стыда, которое вызвано не удовольствием, а дискомфортом - все не то. Ей не удавалось успокоить рациональное. Ей казалось, что все это - не для камеры. И вся Машина нежность, то, с каким желанием она касалась, вела пальцами по животу, по ребрам, были как будто бы зазря. Архипова впервые не заводила, как бы не старалась заранее расслабить, как бы не пыталась сейчас действовать с полным знанием Ксюши и её тела.  - Маш, - Нечаева говорит ровно. Пытается. Изо всех сил старается не отвести глаза, не всхлипнуть от стыда - и с камеры, и с того, что у неё не получается. Обычно, когда что-то шло не по плану, когда тело не было готово - это говорилось, и говорилось спокойно и с пониманием: все в порядке, просто конкретно "это" - не сегодня. Такое было в норме вещей, воспринималось с пониманием. Сейчас такое обижает. Сейчас за себя становится и больно, и стыдно, и ощущает Нечаева себя донельзя глупо. Сама изначально думала, что так и будет - что именно в такой расстановке ролей все будет происходить, - а оно вот, как вышло - ей не подошло. Архипова тут же приподнимается на локтях, смотрит на Ксюшу, и Марии совсем не нравится ее взгляд. Отчасти, даже испуганный, - Маш, я так не могу. - Это говорится ещё тише, и Ксюша не выдерживает, прячет лицо в подушке, и крепко жмурит глаза.  Мария сразу же кивает. Проблемы в том нет. Точнее, она есть - слишком хрупкое Ксюшино состояние, которое нужно восстановить и поддержать. Хотя и это как таковой проблемой обозвать нельзя - просто не попали они, просто Ксюше такое не подошло - ничего, никто не виноват. Архипова встаёт, сразу отключает и убирает подальше камеру, тянется к Ксюшиным запястьям, осторожно развязывая бант и откладывая ленты на тумбу. Мария ждёт. Ждёт хоть чего-то - хоть слова, хоть жеста. Ждёт, пока Ксюша встанет, позовёт её, спрячется в объятиях. Но Нечаева, стараясь, кажется, даже дышать тише, молча лежит в одном положении, боится лишний раз дёрнуться, потому что чувства сейчас играют с ней злую шутку. Они сильнее её, они порхают, так и посмеиваясь над ситуацией, над всем её абсурдом - всегда отвечающее тело подвело. И оттого становится ещё обиднее, ещё неприятнее. - Счастье моё, посмотри на меня, пожалуйста. - Просит мягко Архипова, так и не дождавшись, пока Ксюша хоть что-то скажет.  - Нет. - Отвечает, почти мыча, и еле сдерживая слезы. Ксюше стыдно. Ей слишком уязвимо быть такой сейчас - слабой. Такой - которая не смогла. Ей в целом слишком сейчас, и эмоции собственные так и коребят грудь, заставляют думать - скорее, надумывать лишнего. Потому что она не смогла. Потому что, несмотря на то, что Маша старалась, Маша была ещё более нежной и замечательной, и действовала она правильно, и слова в процессе говорила нужные, будоражащие, у Ксюши не вышло. - Хорошо, если ты не хочешь смотреть - слушай. - Архипова ложится рядом, тянет на их обнажённые тела одеяло, и целует в плечо - просто, чтобы показать: я рядом, все в порядке. - Ксенечка, родная... Ничего плохого не произошло. Тебе может что-либо не нравиться, и это норма. Самое главное, что ты об этом сказала, - Осторожно говорит, тихо, ждёт реакцию. Никакой. Почти никакой - через пару секунд только под руками Маши Нечаева выдыхает, слегка расслабляя плечи. А это уже, хоть и и небольшая, реакция, - Ты расскажешь, что чувствуешь? Какое-то время Нечаева молчит, только сопит в подушку, но вскоре в таком положении становится неудобно - как минимум, дышать, - и она поворачивается, тут же прячется куда-то к Архиповой - пытается в грудь, выходит подмышку. Маша обнимает ее, гладит по голове. Все ещё ждёт. Не давит, этого сейчас не нужно - просто терпеливо дожидается, когда Ксюша сможет начать говорить.  - Мне стыдно. За то, что... все так вышло. За то, что у меня это не получилось. За свое, блять, тело, у которого не получилось. - Наконец, обрывает тишину Нечаева. А ещё, кажется, обрывается что-то и в ней - вот, сразу после слов "не получилось". Она напрягается, пытается сдержаться. Нет, не выходит - всхлипывает, сжимает наволочку подушки в кулаке. - А я хотела, чтобы вышло. Мне же нравилась идея - с самого начала еще нравилась, - и когда с тобой... Ну, когда ты... Тоже нравилась. - С обидой в голосе говорит она, дышит часто в попытке не плакать дальше, но они - тщетны, и Ксюша спрашивает - скорее риторически, скорее, в себя. - Почему не было все так, как обычно? Почему оно - подвело? - Ну, родная..., - Мария понимает, какого ей сейчас. Знает, как неприятно, когда собственное тело не работает так, как работало всегда - с дрожью на каждое прикосновение любимого человека. Но, - Такое бывает, Ксюш, ты ведь не робот, чтобы запрограммировать, и работала... Ты живой человек, тебе может что-то не нравиться - тогда и реакции такой, как обычно не будет. - Мария целует ее в волосы, прижимает к себе крепче. - И стыдиться того, что тебе подобный эксперимент не подошёл, стыдиться своего тела - не надо.  - Но ты ведь старалась. И я хотела. Хотела что-то новое. - Плачет сквозь слова, шмыгает носом. Снова обидно, даже больно. Снова - на себя. На свою психику, которая не позволила ей расслабиться, на тело, которое как раз и не соизволило расслабиться. На все это - дурацкое, неправильное - видимо, поломанное, - Это не из-за тебя, если что, Маш. - Я знаю, Ксень, знаю. - Тут же отвечает Архипова, - Но и твоей вины в том нет - просто тебе не подошло. Но зато тебе подходит другое. Разве это плохо? У нас с тобой ведь, по-моему, достаточно "чего-то нового", нет? Того, что тебе нравится, того, что тебя заводит. - Достаточно. - Выдыхает, - Но сейчас.. Я не понимаю, почему не вышло. Всё было, как всегда - как надо. - Объясняется, снова тихонько хнычит, собирается и продолжает, - Но меня как будто переклинило - нет, и все. Эта камера... Просто не получилось расслабиться, и я не знаю, почему. Я не знаю, почему оно вышло у тебя, а у меня - нет. - Потому что мы разные люди, родная, - Ласково и почти сразу поясняет Мария. Да, это все очевидно - каждого трогают разные вещи. Но Ксюше сейчас об этом стоит сказать, пусть она все прекрасно знает. - И нравится нам, соответственно, разное - тебе вот, например, ленты. Мне понравилась... Камера эта, Господи прости, - Смеётся. - А еще - ты. Мне нравишься ты. Любая - даже тогда, когда у тебя что-то не выходит, потому что это - мелочи, и это все еще ты, самая любимая и родная мне женщина. И куда больше в системе ценностей то, что ты - рядом, то, чтобы тебе было хорошо. И у нас это выйдет, просто не сегодня - знаешь же, что такое тоже бывает, да? - Знаю. - Да, то тоже правда, она тоже это четко-четко знает. - Но мне стыдно. - Ксюшино признание звучит слишком тихо, и за ним следует судорожный от плача выдох, потому что за всеми знаниями стоит нечто, что контролировать самостоятельно не всегда выходит, - Мне правда стыдно, потому что я хотела. И ты старалась. А оно... - Ты же понимаешь, что это - не то, за что тебе должно быть стыдно, счастье мое? Это твоё тело, это его реакции, и они все - правильные, даже если тебе кажется иначе.  - Я понимаю. Головой. Чувствами - нет.  - Ксень, - Архипова выдыхает. Все еще держит её рядом, чтобы действительно успокоить, чтобы показать, что все правда в порядке. Не может не быть - ну, не из-за такого им себя грызть, нет. Но Мария очень четко понимает её состояние и то, что Ксюша, хоть понимает все головой, знает предельно, что никакой проблемы - нет, ей сейчас тяжело. - Мы попробуем что-то новое. Другое. Потом, не сейчас. То, что тебе подойдёт, то, что тебе будет нравиться и приносить удовольствие - в этом ведь смысл, понимаешь? Мне неважно, сколько я там старалась, что у тебя ничего не вышло. Мне важнее ты - то, как ты себя ощущаешь в этом, хорошо тебе или нет. Ты и твои чувства в данном случае - мой приоритет. И именно поэтому ты огромная умница, что сказала мне остановиться, что попросила перестать - мне нужно только то, чтобы ты себя чувстовала хорошо. - Маша прерывается на секунду, снова целует, проводит губами по волосам, улыбается мягко, с благодарностью, - Спасибо тебе, что ты доверяешь мне это, Ксень. Что говоришь.  Ксюша не отвечает, но слушает донельзя внимательно, и знает, что в Маше сейчас - одна только нежность, одна только забота. И это помогает слегка отпустить себя, отпустить то, что она уже успела про себя надумать. Это в целом помогает не думать - не сейчас. Потому что сейчас её обнимает Маша, даёт понять в каждом своем слове, в каждом лёгком касании - в том, как трогает волосы, как играет с ними, пропуская меж пальцев; в том, как гладит то по голове, то по спине, - как сильно она важна. Как сильно важна Ксюша и её ощущения, то, какого ей - все это на первом плане. Весь спектр внимания Марии - на Ксюше, на её дыхании, которое постепенно выравнивается, на лёгких шмыганьях носа и слезах, которые со временем перестают щекотать кожу. И со всего становится ещё легче, потому что знать, что тебя не осудят - нужно; слышать все это, хоть и знаешь - не менее.  И Архипова продолжает. Продолжает успокаивать так же тихой подступью своих слов, все так же подбирая их, собирая по фразам как мозаику - все должно звучать правильно, цельно, и то обязано Ксюше помочь. Ведь это и есть главное - то доверие, которое мелькает между каждым, полным стыда, признанием Ксюши, между каждым ровным ответом Марии. - Золото? - Ксюша, наконец, поднимается, вытирает тут же щеки, трёт глаза. Мария кивает, вопросительно смотрит, ожидая продолжения, и Ксюша чуть виновато спрашивает, выдавливает из себя, - Ты не будешь против, если мы сейчас вообще не будем продолжать? Архипова легко улыбается ей, тянется, чтобы поцеловать в нос - в самый кончик, - а Ксюша сразу лбом ко лбу прижимается, закрывает глаза. Выдыхает. Это - тоже о близости. Тоже о чувствах - просто не о страсти, а о чем-то в другой плоскости, о чем-то близком и родном, от чего на душе действительно затихают эмоциональные метели, и дышать становится проще.  - Не против, счастье мое, - Шепчет Мария. Касается её плечей - холодные. - Замёрзла? - Кивок, - Сходишь в душ, согреешься, оденешься. А я - заварю чай. Могу тебе пельменей твоих любимых пожарить, хочешь? - Со сливочным соусом? - Ксюша тоже улыбается. Ксюша чувствует себя в её руках спокойно и безопасно, и ситуация, только что приключившаяся, ранит уже не так сильно - когда оберегают её так, мало что тревожного может до неё дотянуться впринципе.  - С ним, да.  - А, может, ты со мной? Ну, просто в душ. Просто постоять. Рядом. - Ксюша чуть отпрянывает, смотрит в глаза, - Я не хочу тебя отпускать. - Объясняет несколько застенчиво, продолжает дальше, - А пельмени - вместе пожарим.  Мария не может не согласиться - знает, что после чего-то эмоциального, не рядового Ксюше нужно быть близко к ней, чувствовать её, - и потому она кивает, но свою лепту в этот план все же вносит:  - Ванная - не душ. С лавандой и солью. Могу даже вместо чая вина нам взять - ну так, по бокальчику. Чтобы успокоиться получше.  Уголки губ взмывают ещё шире - вот оно. Нечаевой кажется, что более нежно и заботливо уже никак, но почему-то у Архиповой выходит, и она снова тянется к её лбу, снова выдыхает - в который раз уже. Потому что так - правильно. Потому что понимать друг друга - это то, что действительно в приоритете; это то, от чего становится легче и проще - от осознания простого понимания и принятия, уважения друг к другу, доверия. И любви, которая за всем этим стоит, конечно же.