Самое главное, что ты меня понимаешь.

Ксюша очень часто говорит Архиповой, что с нее стоит писать картины, что она бы смотрелась на них и с будничным небрежным хвостиком и свитере, и в вечернем платье - элегантном, подчеркивающем каждый изгиб, но при этом совершенно не вызывающем. И обнаженная. Нечаевой нравится Машино тело с бледноватой кожей, которая летом берется бронзой, с выступающими ключицами и широкими плечами - похожа на птицу, на статную, гордую, ни от кого независящую; ей нравится, какая она сильная - это видно по телосложению, это видно в том, как она держит спину, это видно во взгляде, - и в то же время легкая, хрупкая и тоненькая - это уже можно увидеть в том, как подрагивает после слишком ярких ощущений низ живота; в том как часто вздымается ее грудная клетка; в том как Маша чуть ежится от ветра открытого окна, и за тем прячет голову в плечи; в том, как она пихает руку под колени перед сном, льнет к Ксюше. - Мне очень жаль, что я не умею рисовать, золотинка..., - Нечаева смотрит. Каждый изгиб - известен. Каждая складочка - выучена. Ксюша обводит ее ребра просто, едва касаясь пальцами - хочет почувствовать. Хочет к ней прикоснуться. И ложится рядом. И тычится в бок носом. И слизывает градины пота с шеи. И нежностью захлёстывает с новой силой, в груди сдавливает и отпускает, и снова сдавливает так, будто воздух, несмотря на все законы физики, где там узлом и вяжется. Морским, видимо. В несколько штук сразу. И Ксюша не против - да и ладно, не надо отпускать. Она сама может его развязать, конечно же, только вот, для чего? Правильно, это не нужно. Нужно - обнять. И увидеть снова - тоненькая, трепетная, сильно-слабая. Её. Потом Ксюша еще обязательно заикнется про картины, а Маша ей улыбнется и они обе посмеются. Потом Нечаева процитирует стих Арбениной, и Архиповой с того станет чрезмерно робко и трогательно, и обнимут ее крепче, и расскажут ей, как сильно и нежно любят. А через пару дней Ксюша принесёт ей сверток. Крафтовая бумага, бледно-розового цвета ленточка - считай, минимализм. - Ксень? - Архипова повертит его в руках, ощутив, что нечто под упаковкой совсем тонкое и невесомое. - Маш, открой. - Ксюша сядет рядом, посмотрит вскользь на нее, а после на ее руки, держащие подарок, - Просто открой, пожалуйста, родная. Архипова не станет расспрашивать и пытать - сделает так, как попросили. - Ксеня..., - В руке лист А4 и акварельные наброски - неумелые, неровные, с ужасно стертой от ластика с набросков бумаги. И она - ее тело, каким видит его Ксюша; то, какой она в целом ее видит - легкая и нежная, акварели подстать. - Ты знаешь, я не совсем любитель искусства. Все эти твои картинные галереи... Но ты... Ты и есть, как произведение искусства, Маш. И, хоть дуйся, хоть нет, но в очередной раз, когда пойдём в галерею, я буду смотреть на тебя. А еще, я все еще не умею рисовать, но если рисовать тебя, то я, оказывается, могу постараться. Маша не спросит, откуда лист - явно из ее же дорогущего скетчбука с итальянской качественной бумагой. Она не спросит, как много ее, бумаги, пошло в утиль. Она пройдётся по шершавему листу пальцами, присмотрится - вот, она в одной в рубашке, и то, видимо, утреннее, предрассветное, когда таким вкусным кажется давно остывший зелёный чай; вот, она в рабочем костюме. Вот - без ничего, но окутанная, как будто бы, Ксюшей, ее любовью, ее безразмерной нежностью. И каждый скетч, каждый лёгкий набросок - о том, какой она ее видела - своей, трепетно-мягкой, маленькой и весомой, нежной и стальной. И все она смогла изобразить. - Спасибо. - Архипова кивнёт, легко приблизится, а Ксюша, по-свойски ткнув в ее макушку носом, улыбнется ей: - Это тебе спасибо. За то, какая ты. И за то, что в каждом моем дне - ты. - Нечаева выдохнет, зажмурится. Она бы повторяла это. В разных вариациях продолжала бы говорить - местами, неровно, потому что слова бы не складывались; местами так вообще смущаясь собственных слов, но все же говорила бы. И она будет сразу после того, как наобнимается, а пока совсем шепотом и по слогам повторяет, - Спа-си-бо.