Через Господа к звёздам

И остановилось солнце, и луна стояла,

доколе народ мстил врагам своим.

(Нав: 10: 13-13)

      1610 год.       Кабинет, освещенный тёплым пламенем свечей и холодным светом луны, был погружён в необычайную тишину. Скрип пера, шелест свитков и отзвуки дневной суеты остались за пределами страниц, привезённых из гордой, независимой Венеции. Епископ и настоятель Эрвин Флорентийский не мог оторваться от последнего сочинения Галилео Галилея. С каждым предложением служитель Церкви наполнялся благоговейным трепетом, которого не испытывал со времён знакомства с Библией.       Луна испещрена впадинами и неровностями.       Млечный Путь — не туман, а скопление тысячи звёзд.       Вокруг Юпитера — четыре Медичийских звёзды.       Всё это — строки Галилея, открывшие новую Вселенную.       Эрвин то и дело запускал ладонь в волосы, а кончики пальцев подрагивали, хотя в Риме вовсю бушевало жаркое лето. Увлечённость текстом затмила всё остальное, поэтому он не заметил, как в комнату вошёл Леви.       Не удосужившись постучать, священник сел в кресло напротив и сложил руки на груди:       — Эрвин, Альдобрандини скоро доберётся до нашего прихода.       Епископ даже не поднял глаза на Леви.       — Ты говорил, что разберёшься с ним до того, как пожертвования уйдут на очередной иезуитский университет.       Шуршание страниц звучало громче, чем недовольный голос.       — Ваше Превосходительство, мне лично с ним пообщаться?       Непривычное обращение от протеже выдернуло Эрвина из мыслей, устремившихся за пределы планеты.       — Падре, у меня всё под контролем, — спокойный голос только подчёркивал ответную колкость. — Несколько кардиналов уже начали отслеживать его расходы.       — Похоже, мне остаётся только молиться. — Священник кивнул на стол. — Что ты читаешь?       — «Звёздный вестник», новое сочинение Галилея. — Епископ протянул книгу вперёд. — Он усовершенствовал трубу так, что теперь через неё можно увидеть звёзды.       Леви пробежался по нескольким абзацам, не скрывая нарастающего скепсиса. Переведя взгляд, он столкнулся с голубыми глазами, выжидающих такой же восхищённой реакции. Обложка приземлилась на деревянную столешницу, вынеся вердикт за священника.       — Светила и так видны по ночам. Если ты, конечно, не слепой.       — Сын мой, новое изобретение способно обнаружить то, что скрыто от человеческого взора. — Эрвин судорожно перелистывал главу за главой. — Теперь это не просто точки в небе, а планеты с неровностями, спутниками и…       — Мне всё равно, — Леви прервал надвигающуюся лекцию по астрономии.       — И это твоя благодарность за то, что я обучил тебя грамоте? — беззлобно усмехнулся епископ, снимая золотой перстень с аметистом.       — Ты и так заставил меня прочитать «О вращении небесных сфер», — буркнул священник, уставившись на сад, выглядывающий из открытого окна. — И что? Очередная математическая модель для академиков с подагрой. Не понимаю, чего все так носятся с учёными, как чумные.       — А если гелиоцентризм — не просто инструмент? Вдруг это природная истина?       Слова прозвучали выстрелом колесцового пистолета, оглушив Леви. Он медленно повернулся к наставнику, пытаясь осознать услышанное. Его глаза, привыкшие к алой крови, помутневшим зрачкам и осколкам костей, впервые за долгое время округлились от ужаса.       — Эрвин, это не смешно. — Воздух шумно вышел из лёгких.       — Я абсолютно серьёзно. — Взгляд епископа потяжелел, затмевая сияние топазовой радужки. — Подход Галилея простирается далеко за пределы астрономии: теории будут подтверждаться наблюдением вместо традиций, а человек оставит центр мироздания.       — Чёрт тебя подери, заткнись, — прошипел Леви, вскочив с кресла и опёршись на стол руками. Он навис над Эрвином и процедил сквозь зубы: — Хочешь, чтобы на тебя донесли в инквизицию? Не сомневайся, они заставят тебя примерить испанский сапог.       — Не торопись меня хоронить, — тихо усмехнулся служитель Церкви, склонив голову набок. — Получается, ты согласен с тем, что Земля крутится вокруг Солнца?       — Да хоть вокруг задницы. Людей это не накормит, в отличие от денег, которые ты не позволишь украсть сраному кардиналу.       Хмурая сталь на лице Леви сломалась об уголки губ Эрвина, взметнувшихся вверх. Падре развернулся и пошёл в сторону двери, прерывая неудавшийся, по его мнению, разговор. У самого выхода он бросил через плечо, избегая пристального взгляда:       — Ты перестал ухаживать за садом.       — На него не остаётся сил. — Ответ отлетел от хлопнувшей двери и вернулся хозяину, который уже смотрел через распахнутое окно на дорожку возле дома.       Ненадолго замедлившись возле разросшихся кустов, священник цокнул и быстрым шагом направился к храму Сан-Лоренцо-ин-Панисперна. Как бы ни старался Леви, злость на безрассудного наставника вытеснялась мыслями о том, где найти лопату для клумб и секатор для засохших ветвей.

***

      1611 год.       Плотные стены кипарисов, раскинутые по садам Ватикана, укрывали редкие тихие разговоры. Немногим после официальных аудиенций даровалась честь прогуляться вдоль олив, апельсиновых деревьев и пиний.       На помпезной церемонии, где регламентировали даже колебание свечей, Эрвин не мог переговорить с Галилеем наедине. Все сорок пять минут курия, прелаты и академики внимали диалогу учёного и Папы. Епископ, улавливая каждую интонацию Павла V, рассматривал фреску Рафаэля. В окружении великих философов возвышались Платон и Аристотель, молчаливо наблюдая за разрушением умозрительной физики самоуверенным астрономом.       Попрощавшись с флорентийским послом, Эрвин и Галилей прошли вглубь сада, шаг за шагом сбрасывая оковы церемониала.       — У понтифика весьма благоприятный настрой. — Шорох феррайоло слился с шёпотом зелёных листьев. — Его Святейшество позволил вам не преклоняться перед ним.       — Абсурдно рассказывать об устройстве космоса на коленях. — Учёный оспаривал не только устоявшиеся научные подходы, но и иерархии. — Наместник Христа такой же человек, как и я. И, судя по моим открытиям, люди перестают быть центром Вселенной. Если вообще когда-то им были.       — Похоже, вам тесно в рамках науки. — Эрвин остановился у небольшого выступа, с которого виднелись просторы сакрального сада. — Что ждёт человечество, если ваш подход примут безоговорочно? Маэстро, разве не страшно смотреть в бездну, не зная, что в ней?       — Монсеньор, если бы общество подчинялось власти страха, мы бы до сих пор жили в деревянных лачугах. — Галилей посмотрел вдаль, где уже поставили телескоп, подаренный Папе Римскому. — По вам не скажешь, что вы боитесь прогресса.       — Развитие не пугает меня, как и многих в курии и римских дворцах. Но лишь до тех пор, пока оно не становится слишком стремительным.       — Вы же сами видели, какой приём мне оказали час назад. — Вокруг тёмных глаз собралась паутинка морщинок. — Понтифик благосклонен ко мне и к учениям Коперника. Как мне сообщили, назначение в Академии деи Линчеи лишь вопрос времени.       — В Ватикане всё быстро меняется. — Эрвин сцепил руки перед собой, не отводя взора от собеседника.       — Это правда. Уверен, что в следующую нашу встречу вы смените фиолетовое одеяние на красное.       — Либо над Сикстинской капеллой вновь взметнётся дым.       Галилей искоса посмотрел на епископа, пытаясь решить уравнение с тремя радикалами, в каждом из которых скрывался политик, священник и человек. Даже во время теологических споров, где преимущество было на стороне духовенства, учёный без труда предугадывал риторику и аргументы оппонента. К тому же, они не особо скрывали презрительного отношения к зазнавшемуся философу. А учтивость и вкрадчивость Эрвина, шедшие вразрез с прожигающим взглядом голубых глаз, не позволяли понять его реальных намерений.       — У вас есть сведения о готовящемся доносе? — Галилей не терпел неопределённость и предпочитал уничтожать её лобовой атакой.       — Нет, такой информацией я не владею. — Епископ решил, что откровенность позволит ему достучаться через зарождающийся смертный грех. — Ваши открытия переворачивают былые представления о Земле и космосе, продолжая дело Бруно и Коперника. Только вот скажите — для вас это способ расчётов? Или нечто большее?       — Человек науки не вправе утверждать истину в последней инстанции. Оставьте это вашим коллегам. — Учёный, не привыкший уступать направление разговора собеседнику, огрызнулся.       — Вера и доказательства всегда шли параллельно друг другу. Лично мне кажется… — Эрвин сделал паузу, особенно выделяя свою мысль, — они могут идти рука об руку. Но не сегодня, даже не на нашем веку.       — А когда, по-вашему, это должно произойти? Придётся ждать до второго пришествия?       — По крайней мере, пока учёных мужей перестанет преследовать участь ваших предшественников.       — Сжигать на кострах прекратят только в случае триумфа научного познания. А учитывая прошедшую аудиенцию, одну победу я уже одержал.       — Бруно не спасла даже демонстрация феноменальной памяти перед Пием V. — Жизнь рядом с Леви научила епископа терпению — и Галилей испытывал его на прочность. — Поймите, уже сейчас ваш вклад в науку колоссален, по книгам будут учиться десятки поколений молодых учёных. Но ваши высказывания становятся всё радикальнее, что особенно опасно, когда на границах бушует Реформация. Вы ненавистны иезуитам, за каждым вашим высказыванием следит вся Европа. Один неверный шаг — и даже Венеция не спасёт вас от инквизиторов за дверью.       — Эрвин, ваши опасения — гипотезы без подтверждения. Вы слишком осторожны для человека с такой стремительной церковной карьерой. — Переход на имена был то ли унизительным снисхождением, то ли доверительным жестом. — Поспорить с вами мы ещё успеем. Давайте я лучше покажу вам необычную тройную планету. Уверен, телескоп поразит вас не меньше откровения Иоанна Богослова.       Развернувшись на каблуках, Галилей прытко засеменил к конструкции на другом конце сада. Под его подошвами беззвучно рассыпались лепестки ириса.

***

      1615 год.       На ступенях Сан-Лоренцо-ин-Панисперна разливались детские голоса — звонко, шумно, не в меру живо для церковного порога. Обычно перед службой прихожане лишь шептались, будто боялись спугнуть присутствие Господа. А сироты, приходившие каждую среду за плошкой супа, с рождения знали: от них уже однажды ушли.       Леви вместе с несколькими мужчинами стоял у больших чанов, из которых валил ароматный пар. После жидкой похлёбки из приюта церковная еда казалась праздником: кубики картофеля и морковки смешались с капустой, щавелем и луком, а по особенным случаям попадались даже кусочки курицы. И самое главное — в бульоне плавала щепотка специй. Молчаливый священник охранял керамические горшочки с шафраном тщательнее запасов вина для причастия. Никто не знал, откуда у него эта пряность. И никто не решался расспрашивать.       Падре закатал рукава, стараясь не испачкать чёрную сутану. Увидев беспорядочную россыпь бледных рубцов на отточенных предплечьях, мелочь притихла и начала беззастенчиво на них глазеть. По нескончаемой очереди прошлась волна перешёптываний:       — Смотри, какие у него шрамы!       — Вдруг он раньше был наёмником?       — Или убийцей?       — Не ори так, дурак!       — У моего папы после войны такие же были.       — Он точно спасал прекрасных дам от разбойников.       — Да он повар в изгнании…       В один миг разговоры сорвались в тишину, будто по взмаху дирижёра. Дети не понимали, что им делать: то ли застыть на месте, то ли бросаться врассыпную. Повернув голову, священник еле удержался от того, чтобы закатить глаза.       — Ваше Превосходительство снизошёл до собственного прихода.       — Отец Леви, вы вновь устроили столовую внутри храма.       — Кормить босоногих во дворе при таком холоде не слишком милосердно.       — Доброжелателям может показаться, что падре нарушает сакральность алтаря.       — Неужели? А я наивно полагал, что Христос звал в церковь голодных и обездоленных. — Священник при этом не прекращал разливать суп.       Осознав, что им ничего не угрожает, сироты вновь подходили к чану. По очереди они склоняли головы, тихо бормотали «Монсеньор» и смиренно отходили с куском свежего хлеба и горячей миской в руках.       — Сын мой, нам надо переговорить. — Эрвин благосклонно улыбался детворе, наклонившись к уху Леви.       — Дон Эрвин, вряд ли здесь затесались шпионы инквизиции. — Для священника просьба наставника не была веской причиной прерывать традиционную трапезу. — Жан, твои ладони чернее угля. Бегом к рукомойнику.       — Это касается звездочёта. — Епископ оправдывал излишнюю паранойю важностью предстоящего разговора.       — Опять с кем-то поцапался? — Леви привык к потоку новостей об очередных ссорах Галилея. — Микаса, шарф уже весь в дырках. В следующий раз залатай его.       — Всё хуже, чем я думал. — Эрвин уже хотел приказать остаться с ним наедине, но его перебил всплеск слёз и гогота в конце очереди.       Священник бережно опустил половник в кастрюлю, чтобы не запятнать сутану наставника, и устремился к источнику шума. Отчётливый стук каблуков эхом прокатился под сводчатыми потолками, заставив дребезжать витражные окна и сжаться малышню. Испуганные дети шептали друг другу, что всадники Апокалипсиса явятся не по звуку трубы, а под шаги отца Леви.       Приближаясь к потасовке, священник услышал до боли знакомое сочетание шипящих букв.       — Фу, сын шлюхи!       — Не приближайся, шлюшье отродье!       — Твоя мать шлюха! Шлюха-шлюха-шлюха!       Зарёванный парнишка прикрывал себя руками, пытаясь защититься от толчков и ударов двух обидчиков. Голос, вгонявший в ужас целые кавалерийские эскадроны, прибил их к месту железными штырями:       — Вы оскверняете святыню.       Растрёпанные мальчики лет десяти, с дерзким блеском в ярких глазах, хоть и отстали от мелкого, всё равно сдерживали смех и тыкали друг друга локтями.       — Похоже, вам плевать на дом Господень. Что ж. — Выпад: и пальцы Леви скрутили топорщившиеся уши.       Ноги в дырявой обуви взмывали над землёй всё выше и выше. Едкий смех сменился истошными визгами поросят на убое.       — Сегодня вы ничего не получите, как и следующие две недели. — Священник сделал последний рывок и отпустил извивающихся сирот. Глухо упав на мраморный пол, они пытались отползти к выходу.       — Я помогу. — Схватив их за шиворот, Леви поволок плачущих мальчиков вдоль очереди оробевших детей. — За ересь и брань наступает мгновенная кара. Советую вам усердно молиться о прощении.       Выбросив их за двери храма, падре обернулся к остальным и безапелляционно отчеканил:       — Если я узнаю, что вы распространяете слухи о братьях и сёстрах, обижаете младших или закрываете глаза на хулиганов, я всех лишу обедов до самого Рождества. Поняли?       Сиротки синхронно кивнули, боясь даже шелохнуться. Темноволосый мальчуган с молчаливой благодарностью смотрел на святого отца, даже когда тот бросил ему через плечо:       — Будешь дальше размазывать сопли — над тобой всю жизнь будут издеваться.       Вернувшись к супу и хлебу, Леви кивнул мирянину, собирающему посуду. Тот моментально побежал мыть руки, чтобы подменить священника на раздаче.       Не смотря на епископа, падре устремился во внутренний двор и сел на скамье в самом углу сада. Подойдя ближе, Эрвин убедился в том, что обзывательства не были клеветой. Леви сжал дрожащие пальцы в кулак, оставляя фиолетовые лунки на ладони. Обычные детские ссоры забывались уже к следующей протянутой миске, но на этот раз жестокие слова прогрызли путь сквозь внутреннюю броню священника, будто обзывали его самого, а не безобидного мальчишку.       — Это безрассудно. — Наставник расположился на другом конце лавки. — У приюта могут начаться проблемы.       — Что там с твоим учёным? — Протеже оборвал невыносимые нравоучения.       Епископ тяжело выдохнул, глотая клокотавшую в горле брань. Его тянуло к принципиальным упрямцам, даже когда они сводили его с ума.       — Он призвал Рим определиться по Копернику. Окончательно.       — И это — после первого доноса?       — Да.       — Сам дурак, — лаконично вынес приговор Леви. — Не высовывался и с почестями состарился бы за кафедрой университета.       — Он увяз в омуте свой гордыни. — Эрвин проигнорировал язвительный выпад. — Нам надо его остановить.       — Раз хочет стать прахом на Кампо-деи-Фьори, то пусть делает что хочет. — Леви скрестил руки на груди и облокотился на ствол лаврового дерева. — Я тут тебе не помощник. Он не послушал своего земляка из благородной семьи, но одумается после слов простого священника?       — Прекрати ерепениться. — Между густых бровей пролегли глубокие морщины. — Мне нужна твоя помощь.       — Какого дьявола ты прицепился к этому высокомерному кретину? — Серые тучи встретились с голубыми волнами.       — Я хочу защитить не только Галилея, но и саму науку. — Лазурные гребни поднимались всё выше. — Если его убьют, то многие учёные прекратят свои исследования, не желая стать следующими на скамье подсудимых.       — Я понимаю, когда надо вступиться за врачей. — Плотные облака становились всё темнее. — Но тратить силы и ресурсы на идиота, который ночами пялится на небо, я не намерен.       — Его открытия могут помочь многим людям.       — Через сотни лет? А мне надо спасать их сейчас.       — Если мы вмешаемся — это откроет путь другим.       — Чёрт побери, откуда такая уверенность?! — Молния хлестнула в глазах Леви. — Ты носишься с этим стариканом, тратя своё время и средства прихода, пока на моих руках умирают голодные дети.       — Думаешь, ты разбираешься в деньгах лучше, чем выпускник колледжа Фомы Аквинского? — Взгляд Эрвина прокатился катастрофическим цунами.       — Который не открыл ни приюта, ни больницы за все свои годы в храме.       — Ты благороден настолько же, насколько и глуп. Приютским понятиям не место в жизни прелата. — Шелест листвы, шорох улицы и шорканье лап за садовой оградой умолкли в глухой боли, заполонившей весь сад.       Для Леви существовала только одна реакция на омерзительные слова — хруст кулака о челюсть. Впервые за его короткую, будто выжатую досуха, жизнь «бей» проиграла «замри».       Эрвин ожидал увидеть тонкие зрачки дикого зверя перед атакой, но вместо этого его встретило животное, истекающее кровью в охотничьем капкане. Епископ выбрал третий путь — беги. Доводить Леви до исступления было просто и даже привычно. Выцарапать новый шрам перочинным ножиком на его сердце — невыносимо.       Священник молча смотрел на кружившие лепестки цикламенов, разлетавшиеся прочь от уходящего епископа. Как только в саду остался лишь один человек, тишина треснула — и сквозь раскол хлынули звуки, как ледяной водопад, заставив Леви согнуться под их тяжестью и спрятать лицо в ладонях. Хотелось растоптать колоратку, опорочить нетронутый алтарь и в шестой раз сжечь Рим дотла. А потом рухнуть, вдавливая колени в шелестящий пепел, и припасть губами к мягкой ладони с золотыми перстнями.

***

      1616 год.       — С какой стати я должен вас слушать?! — Галилей отшатнулся от двери, что с грохотом ударилась о стену.       — Чтобы завтра выйти из Конгрегации, не надев кандалы. — Леви быстро окинул комнату взглядом, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей.       — Я не боюсь вас! — Учёный злился на нарушителя своего ночного спокойствия больше, чем испытывал страх. — А вот вы с каждым шагом подписываете себе смертный приговор.       — Я подписал его задолго до этого — вместе с военным контрактом. — Грязная подошва оставила следы на исписанной формулами бумаге.       — Так вы здесь не по воле Бога, а за чужие сребреники. — Галилей бегал глазами по деревянным поверхностям в поисках особо ценных записей, которые надо было спрятать. — Я смогу заплатить вам в два… Нет, в три раза больше той суммы, которую вам предложили.       — Не нужны мне ваши деньги. — Пламя свечей нервно подрагивало от ледяного голоса. — Прекратите нападки на Священное Писание и завтра говорите "да" на всё, что скажет понтифик.       — Так вы враг истины, — прохрипел Галилео, неожиданно для себя расправив плечи. — Я не собираюсь плясать под дудку инквизиции. Раз вы верите в то, что Земля — центр…       — Насрать мне на Землю, звёзды и всю эту чушь.       Грубые слова заковали ошарашенного астронома.       — Ты разглагольствовал о движении Солнца, когда я метался по улицам, не знавшим света.       Приближающиеся шаги звучали боем набата.       — Пока ты скакал по дворцам и университетам, я уворачивался от пуль и мечей.       Тёмно-серый взгляд пронзал острее терновых шипов.       — Ты возился с пером и телескопом. А я заносил клинок над растерзанными младенцами, называя это милосердием.       Священник не собирался исповедоваться никому, кроме Эрвина. Но упрямство Галилея — это отчаянное, глупое нежелание отречься от своих идей и принципов даже под прицелом инквизиции — вытянуло из вязкой тьмы глубоко запрятанные образы.       Ритмичные скрипы материнской кровати, грязный приют под боком сияющего храма, разбой Кенни при покровительстве знатных римских родов, вынужденный контракт с габсбургскими аркебузьерами — всё это убедило юного Леви, что люди, идеалы и жизнь продаются за тугой мешок звонких монет. Он убивал не за веру или флаг, а чтобы выжить ещё один день и набить карман на оставшиеся годы, пока не появилась вредная сестра милосердия, выходившая его после очередной безымянной битвы на берегах Среднего Дуная.       Она в голос хохотала над его ужасными шутками, тайком проносила кизил из запасов лекарей и с еле скрываемой улыбкой муштровала своих маленьких пациентов, бегая между детскими палатами и полевым госпиталем. Когда её шоколадные пряди разлились по изрезанным плечам Леви, он больше не захотел её отпускать. Но только лишь услышал сонное мурлыканье в шею:       «Я свою малышню не брошу».       Ещё пара боёв, пара набегов. Подзаработать сверх жалованья, вернуться в Монте-Марио, наблюдать за Римом с тихой высоты. Открыть таверну для паломников, вереницей ищущих Господа, и привезти нежную венгерскую занозу, может даже с оравой сорванцов.       Звон серебра и угар битв затянули звезду волхвов пепельными тучами. Пары месяцев достаточно, чтобы перекроить игровое поле султанов и монархов. Возвращаясь по знакомым тропам, кавалерийская рота натыкалась на разрушенные деревушки и одиноких лошадей, сбежавших из-под османской резни. В том самом городке черепица укрывала не крыши домов, а искореженные тела. Вместо краюшек хлеба вороны клевали подгоревшую плоть, слезающую с костей. Старикам, навеки застывшим на лавочках у своих домов, даже не прикрыли веки.       Посреди больницы, где ему зашили не только раны, но и сердце, свернулся в кокон обугленный силуэт. Оловянный браслет вплавился в руку, прижимавшую крохотные останки.       «Не бросила, упрямая идиотка».       Мучительная тень растворилась в запахе чернил и воска. Галилей всё ещё стоял перед Леви — живой, упрямый, высокомерный.       — Ты только зря тратишь слова, святоша. Меня не сломают угрозы и разглагольствования о несправедливости жизни.       — Тогда я наглядно покажу, как инквизиция переходит от слов к действиям. — Силуэт в чёрной сутане шагнул вперёд и захлопнул последние окна, закупоривая крики и хруст внутри четырёх стен.

***

      1624 год.       — Какая бесполезная трата средств.       — Ты про приём или свою сутану? — Эрвин держался из последних сил, чтобы не поправить сбившуюся ткань на своём протеже.       Леви фыркнул, дёрнув рукав, в очередной попытке привыкнуть к фиолетовому облачению. Одеяние нового сана жгло плечи — словно он натянул чужую кожу. В прошлом Леви через силу проводил мессы. Теперь, став епископом, он вынужден выстаивать целые церемонии — под неотрывным взглядом наставника.       Галилей, переходя от кардинала к кардиналу, остановился напротив Эрвина и учтиво отметил:       — Алый вам больше к лицу.       — А новый понтифик не так скептичен, как его предшественник.       Обменявшись искренними любезностями, ученый повернулся к Леви и отрывисто кивнул:       — Монсеньор.       — Ага. — Епископ не считал нужным раскланиваться перед звездочётом.       Дождавшись, пока рядом останутся только проверенные уши, Эрвин прошептал с холодной усмешкой:       — Так ты всё-таки пытал его?       — Ещё чего. — Леви скривился, будто язык зацепил тухлую маслину. — Я ему даже палец не доломал, а он уже клялся сделать всё, что его попросят.       — Головную боль половины курии удалось приструнить обычным хватом? — Кардинал пытался найти хотя бы тень лжи на лице, которое знал до мельчайших морщинок. — Ты точно с ним ничего не делал?       — Нет, оставлю всё веселье инквизиторам, если они в итоге доберутся до него. — Епископ презрительно бросил фразу прямо в лицо наставнику: — Ты же теперь дружишь с ними, может, и сам научишься у них новым приёмам.       — Это не дружба, а взаимовыгодное сотрудничество. Только Беллармино тогда мог убедить Святого Отца не арестовывать Галилея.       — А перед этим сам и написал донос. — Леви оглядывал собравшуюся Священную канцелярию, которая любезно общалась с учёным, будто не они восемь лет назад проголосовали за эдикт против учений Коперника. — Какое жалкое зрелище. Старикан думает, что сможет подлизаться к римской клике?       — Сын мой, торжества любопытнее, чем ты думаешь. Меж приторных слов и улыбок разделяется власть и рушатся судьбы. — Эрвин тут же замолкал, когда с ними здоровался очередной прелат. — Смирись, ты теперь тоже часть представления.       — Я вообще не хотел становиться епископом. — Впервые за пару веков стены Ватикана услышали эту фразу.       — Сан не только заставляет посещать сомнительные мероприятия. Ты полностью контролируешь назначения в храме, отстаиваешь интересы епархии и распоряжаешься всеми средствами, — голос кардинала смягчился при виде вспыхнувшего блеска в серых глазах. — Теперь открытие больницы и финансирование приютов зависит только от тебя.       — Сам бы и занимался этим, — буркнул Леви, отводя взгляд от обволакивающего моря в зрачках напротив.       — Тогда бы я не сменил аметист на рубин. — Пальцы по привычке покрутили массивные перстни. — Когда я был епископом, у меня не было влиятельного покровителя, защищавшего от нападок орденов. Пришло время обширной помощи, а не тайных угощений у алтаря.       — Господь опекает только прелатов?       — Для Создателя все равны. А у тебя появился персональный кардинал.       Леви недовольно цокнул, но сделал маленький шажок навстречу. Пока Урбан VIII встречал Галилея как старого приятеля, пурпурная шерсть скользнула по алому шёлку. Эрвин, променявший место подле понтифика, безмолвно объявил всей курии о протекции хмурого епископа. А может, он просто остался рядом — поддержать своего протеже, чтобы тот не смел закатывать глаза больше обычного.

***

      1632 год       Испепеляющее солнце выжгло улицы Рима, погрузив город в дрёму. Даже ветер отправился на сиесту, а бездомные коты заключили хрупкое перемирие в войне за рыбу и власть. Дворняга с густой запутанной шерстью развалилась на пороге церкви, протянув лапы к теплу, а спину спрятав в прохладе Божьего дома.       Аккуратно переступив через собаку, которая даже не шелохнулась от скользнувшей над ней ткани сутаны, Леви зашёл в храм. Ещё недавно он был уверен, что так и останется тем, кто намывает полы и оттирает воск от канделябров, но теперь его влияние распространилось далеко за пределы Сан-Лоренцо-ин-Панисперна. Приюты, больницы, семинарии и залы Ватикана забирали много сил, зато приглушали несмолкаемый гул в голове.       Епископ вернулся за пару часов до захода солнца, чтобы проверить готовность молодых священников к вечерней службе. Леви не ожидал, что густую тишину рассеют равномерные постукивания и отрывистый шёпот.       Эрвин, всю жизнь мечтавший молиться в капелле Паолина, находил утешение не в мраморе понтификата, а на деревянной скамье родного храма.       — Benedictus sit Dominus, qui dedit homini intellectum… — Пальцы на каждом слове перебирали алые бусины розария.       — Ne puniatur is, qui in caelum respexit… — Глаза, потерявшие спокойный сон, устремились к распятию.       — Cum amore et timore Dei. — Сердце налилось еле ощутимым теплом от трепетного прикосновения к плечу.       — Никогда не видел кардинала, прячущегося от Ватикана меж церковных лавок, — еле слышно прошептал Леви, сев вплотную к своему наставнику.       Эрвин сложил ладони в молитвенный жест, пропуская между фаланг кроваво-красные чётки. Сгорбившись и упершись лбом в переплетённые руки, он отрешённо пробормотал:       — Галилей пересёк все границы. Понтифик в ярости от…       — Того, что увидел в «Диалоге». — С каждым годом они всё чаще заканчивали фразы друг за друга. — Звездочёт совсем свихнулся. Когда мне пришёл экземпляр с запиской, меня позабавило его чувство юмора. Но отправлять книгу тому, кого высмеиваешь на её страницах, — самоубийство.       — Я не знаю, что ему взбрело в голову. — Отстранённость Эрвина не позволила ему оценить жертвенность Леви, прочитавший труд астронома по своей воле. — Урбан спустил на него инквизицию. Галилея будут судить в Риме, несмотря на чуму у ворот.       — Да, я знаю об этом.       — Всё-таки налаживаешь связи, — слабо ухмыльнулся кардинал, искоса взглянув на епископа.       — Даже в пыточной Конгрегации можно найти порядочного человека, — он отмахнулся и подтянул к себе ногу, положив подбородок на колено.       Леви привык к тому, что у Эрвина всегда есть план, что он в состоянии заговорить самого Дьявола. Выходец из знатного флорентийского рода, впитавший способность к интригам вместе с солнцем Тосканы, погрузился в римскую тьму. Тяжело выдохнув, он вновь начал перебирать розарий.       — Галилей идёт по пути Бруно. — Пальцы невпопад двигали бусины. — Его сожгут, и от него останется лишь прах.       — Эрвин, он сделал свой выбор, даже после эдикта и нашего разговора по душам. Если для него свобода познания важнее жизни, то мы не должны его останавливать.       — Галилей утащит с собой в могилу всю науку. — Исступленный звук чёток разносился вдоль ровных рядов. — Его труды предадут анафеме, университеты предпочтут остаться в прежней парадигме, а учёные побоятся произносить его имя.       — Отпусти его. — Леви резко выпрямился, буравя Эрвина стальным взглядом. — В курии все уже поняли, что его не спасти. В двери постучатся и тем, кто будет открыто поддерживать еретика.       — Господь — это истина. А вера — её поиск. Разум ведёт к милосердию, и лишь он не даёт нам скатиться в бездну. — Костяшки на сцепленных пальцах побелели. Горькая усмешка стала трещиной на идеальном мраморном фасаде. — Бог в моей жизни был далёкой абстракцией, придуманной обществом ради выживания. Благодать настигла меня на страницах научных трудов, а не в богословских трактатах. Леви, Создатель снизошёл до меня в цифрах и формулах.       — Эрвин, за тобой следят, — голос еле дрожал от откровений кардинала. Много лет назад наёмник позволил смерти забрать упрямицу с благой целью. Теперь епископ не собирался отдавать вечности отчаявшегося наставника. — Иезуиты выстроятся в очередь, чтобы вырвать тебе зубы один за другим. А кардиналы, которых ты отдалил от понтифика, с удовольствием растянут каждый твой сустав на дыбе.       — Запрёшь меня в погребе, чтобы я никуда не выбрался? — Солдатская прямолинейность протеже подкупала Эрвина даже в самые тёмные мгновения.       — Придётся — и ноги переломаю. Не бегай от прелата к прелату с высокопарными речами, затихни и не высовывайся. А ещё лучше — передай спасение звездочёта тем, до кого не дотянется пламя инквизиции.

***

      1633 год.       Кардинал, обычно допоздна принимавший посетителей в личной приёмной, сегодня запер двери раньше обычного. Под вечер мир в блёклых голубых глазах становился более размытым, и даже очки не помогали так хорошо, как раньше. Эрвин спустился в сад, который даже при свете луны и факелов пестрил яркими красками. Леви, как обычно, придирчиво осматривал кусты мирта, чтобы не пропустить грибок или паразитов. Тонкие линии морщин на его лбу не исчезли и после тщательной проверки растений.       — С твоей заботой о цветах не сравнится даже мастерство самых искусных садовников.       — К церковному золоту всегда тянутся безрукие бездельники. — Пурпурные цветки шалфея слились с сутаной епископа, который пристально всматривался в лицо Эрвина. — Звездочёт уже на пути в Тоскану?       — Да, все процедуры завершены, и его выпустили из тюрьмы.       — Инквизиция точно уничтожит тебя за то, что ты лишил их веселья.       — Формально меня там не было. Медичи самостоятельно дотянулись до Ватикана из Флоренции.       — Кто вообще поверит, что в спасении тосканца не был замешан его земляк, затесавшийся в курию?       — Сказкам Галилея про невыносимые пытки все сразу поверили.       — Эрвин, из нас двоих настоящие мучения испытал только я. — Леви поджал губы и отошёл к мраморным балюстрадам, опёршись на них локтями. — Мало того, что я теперь должен Мике за внезапную диарею у его инквизиторских коллег, так ещё и слушал непрошеные лекции.       — Тебе лишь надо было оставить похожие следы и рассказать учёному, как его «пытали».       — Он запрещал прикасаться к его бедру, пока я не объясню ему принцип работы дыбы, — прошипел епископ сквозь стиснутые зубы. — Видите ли, без понимания строения механизмов старикан не способен убедительно врать.       — Вместе придумаем, как отблагодарить твоего великодушного приятеля. — Эрвин подошёл к протеже и встал рядом с ним, касаясь плечом плеча.       Леви понадобилось много времени, чтобы перестать отдёргиваться от прикосновений своего кардинала. Сначала замкнутый мирянин чурался каждого жеста. Позже хмурый священник убеждал себя, что недостоин света и случайная ласка обожжёт его насквозь. Но с каждым днём, проведённым рядом, епископ всё чаще ловил себя на том, что сам тянется к теплу — и что возросшая тактильность выдаёт его с головой.       В попытке заглушить непрошенные чувства, Леви поднял голову к ночному небу.       — Я не понимаю, как можно жертвовать собой ради маленьких точек на небосводе. Они далёкие, холодные и им наплевать на нас.       — То же самое можно сказать и про Господа. — Эрвин, как и Леви, всматривался в серебряную россыпь, пытаясь отыскать в ней ответ на мучивший его вопрос. — Как ты думаешь, мы смогли спасти его?       — О чём ты?       — Благодаря нашим стараниям Галилея не казнили. Вопреки нашему усердию его ждёт домашний арест до конца земной жизни, — с каждым словом голос становился всё бесцветнее. — К нему не будут пускать гостей, а выход на улицу полностью запрещён. За каждым шагом следят приставленные инквизиторы. Он больше не сможет писать о движении Солнца. Ему пришлось отречься от своих идей на коленях.       — Я… я не знаю. — Двадцать лет епископ фыркал и закатывал глаза на принципиальность учёного — но теперь впервые сострадал ему.       — Церковь одарила его парой лишних месяцев, но взамен забрала душу. — Кардинал смотрел наверх и вместо благоговейного трепета ощутил лишь пустоту. — Гипатия в станцах Рафаэля смотрит на меня с презрением. А прикосновение Господа к Адаму теперь как злобная насмешка.       Леви чувствовал, как с каждым словом в тёплом воздухе рассеивается вера Эрвина: судебный процесс воспринимался, как личное предательство, страх за сохранение власти оборвал путь к истине, Ватикан застыл вечным экспонатом в янтаре лицемерия.       — Эрвин. — Леви полностью повернулся к нему, ожидая, пока голубые глаза отвернутся от тьмы. — Если ты захочешь уехать, я последую за тобой. Без тебя мне нечего делать в Риме.       Епископ сжал кулаки, заставляя себя не отводить взгляд от того, кто увидел суть, скрытую внутри окровавленного чудища. Закинув в жернова Молоха тысячи душ и одно трепетное сердце, Леви не смог простить себя и пытался найти милосердие в Господе. С Эрвином он осознал, что путь искупления лежит не через веру, а в ближнем.       — А как же храм? — еле слышно спросил кардинал, сделав небольшой шаг навстречу.       — С момента получения сана я сразу начал готовить преемника. Мало кто в курии хотел молиться рядом с сиротой и наёмником. — Протеже многому научился у своего наставника. — Я уверен в Армине больше, чем в самом себе. Ты сам видел, как преобразился приход. А с влиянием дедушки за плечами и кулаками Эрена он станет самым благочестивым прелатом за последние сотни лет.       — В Ватикане быстро заметят пропажу кардинала и епископа. — Эрвин всё меньше верил в собственные сомнения.       — В Венеции нас не смогут найти. Ханджи сможет устроить нас к себе в лабораторию, мы не теряли связь с приютских времён. — Епископ, обычно отдававший себя во власть планов кардинала, моментально вырисовывал жизнь для двоих.       Кардинал хотел отвернуться от прожигающего взгляда, но в привычной хмурой серости увидел свет луны. Грудь наполнилась тёплой, щемящей болью. Путь к истине оказался не в далёком космосе, а в сиянии звёзд родных глаз.       Сорвав пыльно-розовую гвоздику с цветущего куста, Эрвин медленно потянулся к волосам Леви и заправил цветок за его ухо. Пастельный бутон вспыхнул на фоне чернильных прядей, пока кончики пальцев соскользнули по щеке до приоткрытых губ.       — Я всегда выберу тебя.