Не я, не ты, не сейчас

      Ты пахнешь холодом, как лёд на катке в шесть утра — чистым, злым и безжалостным. Твоя кожа пахнет мятной жвачкой и сигаретами «для храбрости», твоя спина прямая, как канат над пропастью, и ты всегда идёшь по нему без страховки. Люди говорят, что ты не такая — но ты просто устала быть «той самой». Той, что держит осанку, говорит спасибо, ест ножом и вилкой, варится в золоте, будто это не жизнь, а витрина.       Ты сбежала от хрустальных люстр, от женщин с кольцами на всех пальцах и от матери, которая любил больше роскошь, чем твой смех. Сбежала в облезлую однушку, где плесень на потолке соседствует с мечтой — кататься до рассвета, побеждать без чьей-то фамилии за спиной. Ты катишься по льду, как будто по краю лезвия, и каждый элемент — будто последний вдох. Это не спорт, это способ не утонуть.       А вот его ты как раз встретила на обычных спортивных сборах.       Хёма Чигири. Красивый, как проклятие. С ресницами, будто нарисованными акварелью. С голосом, который звучал, как если бы ветер решил заговорить. С руками, слишком нежными, чтобы держать такую, как ты.       Ты не сразу поняла, что он другой. Не как те мальчики, что жгли твои крылья, пока ты не научилась летать с обугленными перьями. Он был слишком чистым. Слишком добрым. Слишком… правильным.       Вы сидели на полу в твоей комнате, пили вино из кружек, а он говорил о футболе, о скорости, о том, как ветер рвёт его вперёд, когда он бежит. А ты смотрела, как свет скользит по его волосам, красно-розовым, как закат, и думала: «Он слишком красив для этой жизни».       Ты действительно его любила. В его прикосновениях было что-то такое, от чего сжималось сердце. В его взгляде было принятие — не из жалости, не из восхищения, а как будто он видел тебя всю. Даже грязную. Даже злую. Даже ту, что встала на лёд только потому, что хотела чувствовать себя живой, когда всё остальное умирало.       Но это было больно.       Потому что ты не могла оставаться рядом.       Ты не умела быть светлой. Не умела быть постоянной. Ты была как лёд под ногами — блестящая, красивая, смертельно скользкая.       Он говорил, что ты талантлива, что тебе всё по плечу. А ты хотела, чтобы он кричал. Хотела, чтобы он ненавидел. Хотела, чтобы он ушёл, чтобы не быть той, кто рвёт его на части.       И когда он касался тебя — медленно, как будто боялся спугнуть, — ты чувствовала себя грешницей в храме. Его губы — как молитва. Его руки — как прощение. Его дыхание — будто он пытался вдохнуть в тебя жизнь, которой тебе никогда не хватало.       Но ты не ангел.       Ты не способна стать домом для того, кто сам — храм.       Ты помнишь ночь, когда ты уезжала — в чёрной куртке, с чемоданом, в котором было больше решений, чем одежды. Он стоял в дверях, растрёпанный, красивый как рассвет, который ты больше не увидишь. А ты сказала: «Мне жаль». И он не остановил. Только шепнул: «Я всё равно буду любить».       Ты знала, что он будет. Потому что это он — ангел.