Не я, не ты, не сейчас

      Ты помнишь, как его кожа пахла солнцем и травой, как он рассеянно ковырял бутсами асфальт, пока ты вытаскивала из сумки бинт и перекись. Он каждый раз умудрялся возвращаться с поля словно с войны — с коленями в ссадинах, с локтями в синяках, с блестящими, хищно-жёлтыми глазами, сверкающими, как янтарь на солнце. А ты — маленький полевой медик без белого халата — мазала его раны, дула на ожоги и шептала, что всё заживёт.       Он не умел спрягать глаголы в английском, путался в грамматике, как мяч в чужой сетке, но слушал тебя — с прищуром, с полусонной улыбкой, с видом ребёнка, которому читают перед сном. И ты учила его, вкладывала в каждое слово больше тепла, чем полагалось. Он в ответ учил тебя футболу, носил твою тяжёлую сумку на одном плече, будто это был не груз, а трофей. И в этих ритуалах, в этой тихой симфонии заботы и немых взглядов, пряталась любовь, которую вы оба боялись назвать.       Теперь ты лежишь под мягким одеялом больничной койки, белой, как снег, в стерильной палате, где тишина хрустит под ногами. Подключённая к приборам, как к звёздам, что мерцают на твоём экране жизни, ты улыбаешься своим воспоминаниям. Страх и нежность живут теперь внутри тебя соседями — в лёгких, которые едва дышат, в груди, что стучит чуть медленнее, чем прежде. В этой странной остановке времени, где каждый вдох — подвиг, ты вдруг понимаешь: ты была счастлива. По-настоящему. Все свои девятнадцать лет. Даже сейчас, когда с каждой капельницей приближается дата операции, ты всё ещё трусишь признаться ему в чувствах. Даже теперь.       Он входит, как всегда, в пять вечера — неизменный, будто обряд.       — Привет! — его голос звучит как солнечный луч, пробившийся сквозь ставни. В руках он держит огромного плюшевого дельфина, за которым не видно лица, но тебе не нужно видеть, чтобы знать: он улыбается. Не той широкой, беззаботной улыбкой, которой ослеплял весь мир, а натянутой, почти болезненной — как струна, вот-вот готовая порваться.       Ты смеёшься — коротко, с придыханием, потому что воздух теперь дорогой.       — Он совсем как ты… — шепчешь. — Тоже шумный и слишком большой.       Он садится на край кровати, кладёт дельфина тебе под локоть, будто броню, и смотрит в потолок, будто ищет там ответы. Его волосы, тёмные с хаотичными жёлтыми всполохами, падают на глаза. Он кажется сейчас не героем футбольных полей, не восходящей звездой испанского клуба, а просто парнем, который боится тебя потерять.       — Меня… вызывают в Барчу. Уже через неделю, — произносит он неуверенно. Словно признаётся в предательстве. — Это… шанс. Такой, что бывает раз в жизни.       Ты киваешь. И он сразу чувствует, что ты знала. Что ты ждала этих слов, как люди ждут дождя в пустыне — с тревогой и надеждой одновременно.       — Это здорово, — говоришь, и голос звучит слишком мягко. Слишком правильно.       Он молчит. Долго. А потом тянется, берёт твою ладонь в свою — горячую, живую, с мозолями, которыми ты когда-то любовалась.       — Я не должен уезжать.       — Должен, — шепчешь в ответ. — Ты ведь всегда был рожден не для больничных стен, а для огромных стадионов.       — А если… — он глотает слова, как ножи. — А если после этой операции тебя не будет?       Тишина висит, как лампа над головой. Яркая, слепящая, беспощадная.       — Тогда ты будешь тем, кто запомнил меня счастливой. Этого достаточно, Мегуру.       Он опускается ближе, лбом касается твоего. Его дыхание касается тебя, и в этом касании больше признания, чем в тысячах слов. Он не говорит «я люблю тебя». Он просто остаётся, на мгновение, до тех пор, пока ты не почувствуешь — он всегда будет с тобой. Где-то под кожей, в солнечных пятнах, в повторяющихся снах.       И когда он, наконец, встает, ты слышишь, как он шепчет:       — Я забью для тебя. Каждый раз. До тех пор, пока ты не придёшь посмотреть.       Ты улыбаешься — сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё, что ещё впереди. Ты не знаешь, что будет, но в этом нет отчаяния. Только тёплая, прозрачная надежда, как стекло между вами.       Он уходит, а ты, всё ещё сжимая его тепло в ладонях, наконец позволяешь себе молчаливо сказать ему всё.